Александр Прозоров 
Зубы дракона

«Прозоров А. Зубы дракона: Авторский сборник»: Северо-Запад Пресс; СПб.; 2002
ISBN 5-93698-077-4
Аннотация

Может ли человек существовать в нескольких мирах одновременно? И как влияет на привычную реальность выбор, сделанный в призрачном мире грез?..
Роман Александра Прозорова одновременно поэтичный — и жестокий, увлекательный приключенческий сюжет сочетается в нем с глубокой философичностью.

Александр ПРОЗОРОВ
ЗУБЫ ДРАКОНА

Часть 1
Поселок охотников

Глава 1
Мертвый поселок

Розовый туман подернулся паутинкой трещин, разорвавших его на ровные, аккуратные ромбики — и стал медленно раздвигаться. Ромбики плавно вытягивались в длину, превращаясь в прямоугольники, выпячивались, желтели, пока внезапно не оказались обычными валунами стен. Две высокие, изъеденные водой и ветром, поросшие седым мхом желтые стены стояли по сторонам улицы, густо усыпанной ядовито-оранжевым песком. А над стенами в ослепительно-чистое, невероятно-синее небо круто лезли темно-серые склоны горы. Где-то там, в сумасшедшей выси, чуть ли не в стратосфере, их украшала сверкающая корона снега. Радостную картинку немного портили разбросанные кое-где на хребте пятна зарослей; то ли леса, то ли кустарника. На таком расстоянии они казались просто сырой зеленой плесенью.
В воздухе висел непрерывный шелестящий гул, словно хлестала вода из разорванной трубы. Пахло свежим весенним дождем и — немножко — тухлятиной. Солнце палило с такой яростью, будто рассчитывало на тринадцатую зарплату, и кожа бессильно плавилась под жаркими лучами. Вдобавок по улице пробегали легкие вихри, подхватывали с земли крупные, тяжелые песчинки и больно стучали ими по обнаженному телу. Левая рука затекла и почти не ощущалась, жутко ныла спина, а во рту стоял солоноватый привкус крови.
«Может быть, есть смысл встать?» — всплыла в сознании до неприличия здравая мысль. Можно даже сказать, неуместная. Я всем нутром ощущал чуждость собственного тела. Вот сознание было мое, это да. Не отрицаю. Но оно пребывало само по себе, без всякой связи с бренной плотью. Я ощущал себя как бы за занавеской, за тонкой, но плотной пленкой, надежно отделяющей душу от тела.
Однако, сколько можно здесь лежать? До тех пор, пока вездесущие муравьи норы в мышцах не прогрызут? Сознание, конечно, способно обойтись без плоти. Но только в том случае, о котором думать не хотелось.
Наверное, еще немало времени могло уйти на брожение мыслей, если б не очередной мини-смерч, резко хлестнувший песком по обожженному телу. Невольно вздрогнув, я застонал, оперся руками о землю и осторожно принял сидячее положение. Вопреки ожиданию, ничего не болело. Тогда я, уже более смело, встал и решительно направился в сторону тени, заманчиво темнеющей возле одной из стен. И напрасно — босые ноги словно попали в сугроб, а тело обдало морозом. Я шарахнулся обратно на свет, посмотрел на ноги — не покрылись ли инеем? — а потом резко дохнул в тень. Пара изо рта не пошло. Значит, температура там выше плюс восьми. Сунул в тень руку. Холодно. Не веря в такую подлость здешней природы, я прошелся немного вдоль стены, выбрал благопристойное место возле покосившейся калитки из толстых трухлявых досок и сунул в тень палец ноги. Увы, рядом с калиткой тоже царила зима.
Осталось только тяжело вздохнуть. А в голове тем временем зашевелилась очередная здравая мысль: «Интересно, а почему я голый?».
Я был совершенно наг, от макушки до ступней, готовых вот-вот зажариться на раскаленном песке. И в тело по-прежнему били, точно маленькие пули, оранжевые песчинки, и солнце норовило сгрызть кожу на плечах до костей. А главное — я никак не мог понять, где нахожусь.
Высокие стены из крупных желтых валунов вдоль улицы, монументальные двухэтажные дома с — провалившимися крышами, узкими окнами без рам и рваными дырами в стенах. По одну сторону улицы короткие тупички упирались в гору: мертвые дома цепко вскарабкались на высоту в пять-шесть этажей, держась стенами за склон. По другую сторону — коробки остовов виднелись на сотни метров, вместе с густо-зелеными шатрами деревьев возвышаясь над гребнями стен. Дальше, за ними, парился в полуденном зное склон другой горы. А впереди, там, куда уходила пустынная улица, отвесная горная стена пряталась за дымкой тумана. Я оглянулся. Позади также высился монументальный скалистый отрог с зеленоватой сверкающей шапкой. Высокий. Итак, я был в долине. В горной долине, окруженной непроходимыми высоченными кряжами. Вот так сюрприз!
«Амнезия…», — забрела в сознание очередная «мудрая» мысль. Потеря памяти. Потому как в памяти я был Игорем Сомовым, водителем давно списанного медицинского «Рафика» в доме для престарелых на Звенигородской улице. Воспоминания о слякотном осеннем Питере для этой деревеньки явно не годились. Или, может быть, меня перебросило во времени? Нет, это бред еще больший. Горы вокруг Петербурга никогда не водились и пока не собираются.
Так что же делать? Правая рука без всякого влияния разума скользнула вперед и прикрыла ладонью от возможных опасностей величайшую ценность организма, болтающуюся внизу живота. Из губ вырвался тяжкий стон. И весь этот телесно-духовный разброд мне наконец надоел. Я шагнул в тень и прижался к ледяной стене, дыша морозным воздухом, пропитываясь зимним холодом насквозь, до самого мозга костей, а потом, когда кожа ощетинилась мурашками, а зубы стали выбивать походный марш, выдвинулся обратно на раскаленный свет. Содрогнувшись под двумя тепловыми ударами, распустившиеся детали организма съежились и разбежались по местам. Сердце застучало четко и ровно, легкие до самых глубин наполнились свежим влажным воздухом, мозги прочистились и заработали четко и внятно.
Итак, где я? Заброшенная горная деревушка. Войны здесь не было — при попадании снарядов содержимое домов обычно выбрасывает наружу, а здесь крыши везде провалились вовнутрь. К тому же нет следов пожаров.
Вывод — поселок умер своей смертью. Брошенный людьми, он медленно разлагается сам по себе, и скоро останется только скелет из каменных ребер и позвонков.
Что делать? Искать людей. Такой большой поселок — тысячи на три народу — не может быть брошен сразу всеми. Наверняка где-то ютится пара старичков-пенсионеров, не пожелавших бросить родные места на старости лет, бродит какой-нибудь полусумасшедший краевед-любитель, растягивает шкурки привыкший к одиночеству охотник. Не может быть иначе. Они выведут на дорогу, укажут ближайший транспорт. А если повезет, то и телефон найдется. Вполне могли сюда связь провести, пока население еще не разбежалось.
Вопрос последний: как заставить правую ладонь покинуть боевой пост? Сила воли с ней справиться не может.
Ответ: заглянуть в любой из брошенных домов и найти какую-нибудь подходящую по размерам тряпку. Хоть с огородного пугала снять. А то, чего доброго, туземцы нудистского наряда спужаются, за психа примут. Попробуй потом с ними контакт наладить!
С этим благим порывом я и взялся за покосившуюся калитку. Древесина опала пылью, словно пепел с сигареты, улетела в сторону легким облаком. И я понял, как здорово влип…
За калиткой лежал скелет. Сияющие белизной до боли в глазах косточки, одна нога чуть изогнута в колене, рука вскинута к подбородку. Нижняя челюсть отпала вниз, демонстрируя ровные, здоровые зубы.
Зубы. Я пришел сюда, чтобы вылечить зубы, — не к месту всплыло в мозгу. Я попятился и обессиленно сел у стены.
Да, сюрприз. В селениях, где есть хоть один живой человек, останки не валяются во дворах.
Вывод? Поселок мертв, Игорек. Ты здесь один.

* * *

Над улицей дрожал воздух. Он рвался вверх, утекая к небу тонкими гибкими струйками, ручейками, потоками, которые время от времени скручивались в жгуты маленьких смерчиков и уносились прочь, разбрасывая зернистый оранжевый песок. Голова под волосами зудела, словно туда забралась сотня клопов и устроила банкет. Почесать голову оказалось невозможно — волосы так нагрелись под солнцем, что прикосновение к ним было равносильно поглаживанию паяльника. Будь я лысым, уже бы помер. Попадавший в легкие воздух не освежал, а давил парной духотой. И вдобавок страшно хотелось есть. Пожалуй, даже жрать. Ведь перед наркозом есть запретили…
Стоп! Я попытался поймать за хвост ускользающую мысль… Наркоз… Был наркоз… Может, меня под наркозом того… увезли куда?.. Но почему? Зачем? Ведь я сам согласился…
На что?
И тут мне прямо на щеку с громким зудом спикировала муха. Я согнал ее, потеряв одновременно и цепочку воспоминаний. Муха описала короткий полукруг и с ходу попыталась влезть в ухо. От удара у меня зазвенели барабанные перепонки, вылетели остатки памяти и резко заныло в шее. Я явственно ощутил, как под ладонью моя аристократическая ушная раковина превращается в плоский блин. Самое обидное — гнусная крылатая тварь нисколько не пострадала. Она уже лезла мне под мышку. Резкий удар! З-з-з-з… Черная небольшая муха, уверенная в себе, совершила неторопливый облет доставшегося ей куска человечинки. Я попытался поймать ее в кулак. Раз… Еще раз… Как бы не так. Рассадница инфекций была вертлявой и глазастой.
— Ну, погоди, скотина беспородная! — Вскочив, я попытался прихлопнуть ее ладонями. После двух-трех минут бурных аплодисментов муха отошла на заранее приготовленные позиции, повиснув в полуметре над головой. Я погрозил кулаком. Она стала описывать широкие круги, как акула перед атакой. Я хмыкнул, и сделал вид, что больше ее не замечаю.
Апатия исчезла, как и не было, немного отпустила душу щемящая тоска одиночества. Чего скулить? Здесь же жили люди. Они не могли унести с собой сады и огороды. Пусть прошло несколько лет, но на бывших грядках обязательно какая-нибудь репа или морковка найдется. Где всю убрать не успели, где самосадом расплодится. Культурные виды, они тоже плодиться и размножаться умеют. А всякие груши-яблоки? Дерево, оно растение долгоживущее. Вон сколько крон над каменными заборами торчит! Тем паче, сейчас осень. В это время года с голоду не умирают. Наверняка и одежонку старую в домах раздобыть можно. Не станут же люди все тряпье с собой тащить? В общем, не пропаду. А там, глядишь, и дорогу отсюда найду.
Начинать нужно с одежды — плечи уже огнем горят. Еще час-другой, и солнце разделает их, как бобер осину — под корешок.
Я огляделся, прикидывая, откуда начинать поиск, и замер, увидев ее… Как раньше не заметил такую красотку? Она спала почти в самом конце улицы, ясно видимая на фоне облаков пара. Она млела, вытянувшись во весь рост прямо на каменном заборе. Рыжая, пушистая… Как еще не изжарилась в таком пекле? Невероятно. Но она была здесь, символ жилья и уюта, она никуда не исчезала — очаровательная пухлая кошка.
Отчаянно косолапя — подошвы ног горели от раскаленного песка не меньше плеч, — я заковылял к ней. С каждым шагом шелестящий гул, постоянно дрожавший в воздухе, усиливался и усиливался, грозя перейти в рев, повеяло свежестью, прохладой, влажной нежной лаской морского прибоя. Кошка подпустила меня метров на пять, приоткрыла один глаз, задумчиво потянулась, перевернулась через спину и брыкнулась куда-то по ту сторону стены. Но мне было уже не до нее.
Улица кончалась ровной каменной, площадкой, огороженной невысоким поребриком, а от площадки вниз, в глубину огромного — не меньше полтораста метров в диаметре — колодца, уводила вырубленная в камне лестница. И туда же рушился со скального уступа непрерывный поток воды, целая река тяжелой, плотной, почти стеклянной массы. Водопад бил в глубину колодца с такой силой и яростью, что наверняка уже давно прошил Землю насквозь, и сейчас вырывается где-нибудь в Исландии гигантским гейзером.
Водопад поражал своей мощью и величием. Никогда в жизни не видел ничего похожего — тем более вблизи. Поток отрывался от скалы примерно в пятидесяти метрах над головой и с огромной скоростью пролетал мимо меня в считанных шагах. Казалось, сунь в него руку — оторвет. А под ногами бурлил гигантский котел. И из этой кастрюльки неоглядного диаметра вырывались клубы дышащего свежестью пара, и на каждом облачке — радуга. Разноцветный мост через пропасть: дуга, кусочек дуги, полоска, маленькая цветная искорка — феерия прохлады и красок под ослепительным небом.
Я намок в доли секунды, и удовольствие сменилось раздражением. Все, казалось, чистое тело покрылось грязными потеками, из-под волос покатились едкие теплые капли. Короче, раз уж нашлась вода, да еще в таком количестве, имело смысл искупаться.

* * *

Лучше бы я ходил грязным!
«В жизни всегда есть место подвигу», — очень любила говорить наша учительница литературы. Материальным воплощением ее слов оказалась лестница, на которую я имел глупость ступить. Крутая — почти отвесная, узкая, мокрая, со стершимися ступеньками и без малейшего признака перил, она куда больше напоминала горку для ныряния в бассейн, нежели приспособление для удобного спуска. Если я не побежал обратно наверх, то только потому, что боялся разворачиваться. Трудолюбивый мастер из глубины веков вырубил — сие сооружение прямо в теле скалы, поэтому стена плавно перетекала в потолок. Причем очень быстро. Изогнутая в сторону пропасти стенка опасно смещала центр тяжести тела в сторону бурлящей ревущей бездны. Как там в сказке о Коньке-Горбунке? «Бульк в котел, и там сварился». Ступени, поначалу казавшиеся приятно-прохладными, уже ощутимо морозили подошвы ног. О, где ты, милый, нежный, хороший, горячий песок?! На глаз глубина колодца казалась метров в сто, а лестницу в нем ухитрились сделать длиною в бесконечность… Может это и не лестница вовсе, а местный эквивалент гильотины? Нет, лучше бы мне ходить грязным…
Когда я уже совсем было смирился с предстоящим путешествием к центру Земли, лестница внезапно завершилась. Небольшая каменная площадка, двойник той, что наверху, висела в пронизанном радугами пространстве неподалеку от грохочущего облака, в котором исчезал могучий поток водопада. Лучи солнца бесследно растворялись в глубинах вспененного мрака, и только по танцующим на мелких волнах листам кувшинок можно было угадать границу воздуха и воды. Переведя дух и кое-как успокоив судорожно трепыхающееся в груди сердце, я опустился на колени и зачерпнул ладонями пустоту.
Боже мой! Это был кипяток! Во всяком случае, в первый миг я ощутил настоящий ожог, и только через секунду осознал, что вода просто очень холодная, холодная настолько, что сугроб по сравнению с ней показался бы сауной. Желание купаться испарилось мгновенно, не оставив ни малейшего следа. Стиснув зубы, я вновь окунул руки в жидкий лед, сорвал три плававших поблизости крупных листа водорослей, смочил влажными ладонями волосы и отправился наверх.
Подниматься, как известно, намного легче, чем спускаться. Через минуту я, мурлыкая от наслаждения, уже подставлял покрытое мурашками тело дуновениям теплого, нежного ветерка. После могильных глубин колодца поселок выглядел не столь уж и мрачно — яркая оранжевая улица, светлые желтоватые стены, изумрудно-зеленые кроны деревьев. Рай земной! Вот только живот подвело. Пора было бы уже заняться поисками одежды и хлеба насущного.
Два листа кувшинки я положил на плечи, а третий попробовал пристроить туда, где у Адама находился фиговый листок. Не знаю, за какое место цеплял свой листик прародитель человечества, но мне укрепить его так и не удалось. В конце концов я прикрыл листом голову, и в таком клоунском наряде отправился в экспедицию.
На ближайшие к водопаду дома тратить время не стоило — высокая влажность, а значит плесень, грибок, труха. Вряд ли чего уцелело. Но вот метрах в ста от колодца, прячась за двумя раскидистыми деревьями, прижимался к скале трехэтажный особняк, крыша которого, крытая черепицей, успела осесть только с одной стороны. Жили там, похоже, люди зажиточные, барахлишко их под открытым небом еще не побывало. И осмотреться с высоты было бы неплохо.
Стряхнув налипшие на мокрое тело песчинки, я направился к облюбованному дому, но не успел пройти и полдороги, как услышал негромкий женский голос:
— Эй, охотник, ты кто?

Глава 2
Танец но поющем мосту

Голый король из сказки Андерсена, когда обнаружил свою наготу, сумел сохранить достаточно мужества и самообладания, чтобы закончить шествие. Я подобной силой воли не обладал, а потому пулей юркнул в ближайшую калитку и съежился за стеной, прикрыв «срам» сдернутым с головы листом кувшинки.
— Откуда ты, охотник? — переспросил голос заметно более веселым тоном.
Хотел бы я сам знать ответ на этот вопрос…
— Ты из Небесного Города? — не унимался голос.
Нужно было отвечать, пока неведомой «туземке» не надоела моя игра в молчанку.
— Нет! — крикнул я, осторожно выглянув краем глаза на улицу. Там было пусто.
— Ты из Долины Драконов?
— Откуда?! — от изумления я забыл обо всех уже случившихся напастях. Только драконов мне тут не хватает!
— Ты из пустыни драконов? — поправился голос, однако для меня смысл вопроса совершенно не изменился…
Долина Драконов, мертвый поселок, скелет за трухлявой калиткой…
Здесь водятся драконы… Значит, мокрый Питер, высоченные каменные дома, людской муравейник, метро, повозки, бегающие без лошадей, говорящие шкатулки — все это сон, видение, каприз больных мозгов, потерявших в фантазиях истинную память… А реальность — это огороженное горами пекло рядом с ледяным водопадом. И драконы. Интересно, какие они? Летают и дышат огнем? Или просто ползают по ущельям, подъедая случайных путников? Мне что, придется с ними драться?
— Эй, охотник! — забеспокоился голос. — Ты там, часом, не умер?
— Послушайте, э-э… леди, — попросил я, — у вас не найдется какой-нибудь ненужной одежонки? Честное слово, совершенно не могу соображать, гуляя в голом виде. Особенно, когда поблизости имеются дамы. Век благодарен буду.
На сей раз примолк голос. Через пару минут я забеспокоился и высунул голову на улицу. Впрочем, все равно ничего не увидел.
— Ты не из Долины Драконов? — опять переспросил голос.
— Да нет же! Первый раз про нее слышу!
— Тогда откуда ты?
— С Луны свалился! — выкрикнул я расхожую фразу.
— С Луны? — удивился голос, и после короткого колебания сообщил: — Хорошо, я принесу тебе рапсодию. Но только на время!
Можно было подумать, что в падение с Луны невидимая собеседница поверила всерьез. Где же это я? И кто я? Убей меня бог, но сколько стоит в рублях подвесной подшипник для «Латвии» помню, а как выглядят драконы — нет. Может, тут еще тролли и феи водятся? А голос принадлежит прелестной принцессе, которую нужно спасать… Хотя место тут для королевства не фонтан. Размеры долины не ахти. Да и людишек, похоже, уже пожрали.
На улице под неторопливыми шагами заскрипел песок.
Это оказалась не принцесса. Скорее — королева. Лет сорока, с хорошо развитыми формами и густыми темными кудрями. Естественно — под здешним солнцем без хорошей копны волос человеку долго не протянуть. Тепловой удар обеспечен.
Одета она была в длинное белое платье с широкими проймами для рук. Единственным украшением служил длинный тонкий красный поясок; он вился сложным кружевным плетением от талии вверх, плотно прижимая ткань к телу, подчеркивая высокую грудь и широкие бедра. У женщины сохранилась отличная фигура, только не того модного ныне дистрофичного типа «ноги — спички, талия — кошачий хвост». Ее красивое, здоровое и сильное тело могло вызвать зависть и у Кшесинской, и у Павловой, и у жизнерадостных девушек, которых так любят показывать в хронике сталинских годов… Если только они не плод моей больной фантазии…
А вот на ногах у нее оказались не туфельки, и даже не кроссовки, а обыкновенные обмотки. Серая грубая ткань, обернутая вокруг ступни и голени, и туго обвязанная алым ремешком — по типу высокой шнуровки древнегреческих сандалий.
— Эй, охотник, ты еще здесь?
— Куда же я денусь? — выглянул я в калитку.
— Вот, — протянула она сверток, — рапсаны и старая рапсодия. Отдашь, когда себе новые сделаешь.
Я втянул подачку к себе за забор и развернул. В ней оказались два куска ткани, похожей на мешковину, длинная черная лента и широкий отрез с большой дырой для головы посередине. Похоже, этот вид одежды и назывался здесь «рапсодией». Прикрыв наконец-то наготу, я тихонько зашипел от боли в обожженных плечах, подвязался сложенным в несколько раз пояском и вышел к «королеве».
— Вот ты какой, лунный охотник… — она окинула меня оценивающим взглядом и потребовала: — Рапсаны одень, ноги испортишь.
— Эти? — я взялся за куски мешковины, стараясь обмотать их вокруг ног примерно так, как это выглядело на женщине. Она с интересом наблюдала за моими манипуляциями. Вскоре на губах ее заиграла улыбка.
— Ты что, рапсанов никогда не видел?
— Нет…
— Дай сюда! — она присела на корточки, быстро и плотно обернула мои ноги, потом сверху вниз затянула ремешком.
— Понятно?
— Попробовать надо… — осторожно ответил я.
— Да? — она выпрямилась и пытливо заглянула в глаза. — Ты правда никогда их не носил? Твои ноги слишком изнежены для босых прогулок…
— Я всю жизнь ходил в ботинках.
— А что такое боти-нки?
Я промолчал. Как можно объяснить, что такое ботинки?
— Боти-нки, — задумчиво потянула женщина. Пурпурные брови и ресницы — такова, видать, здешняя мода — нисколько не портили ее лица. Голубые глаза, чуть вздернутый нос, розовые губы, золотисто-коричневая кожа. Неброская, приятная красота. — Ботинки… Конечно, ты мог прокрасться из Долины Драконов так, что тебя никто не услышал в Говорящей Скале. Тебя могли выбросить голым из Небесного Города, хотя такого никогда и не было… Но не знать рапсанов… Боти-нки… Похоже, ты действительно упал с Луны…
— И так треснулся, что память отшибло. Где я вообще нахожусь?
— Так прямо и не знаешь? — засмеялась она. — Это поселок охотников на драконов. А приехал ты за плотью. Больше здесь искать нечего.
— Плоть? Зачем?
— Кости дракона — это тело дракона, сердце дракона — это любовь дракона, мясо дракона — это жизнь дракона, зубы дракона — это воля дракона, мозг дракона — это смерть дракона… — слегка нараспев проговорила она. — Если дать самому холодному и жестокому человеку съесть хоть немного сердца дракона, он начинает жаждать любви, если дать мяса, человек, даже смотрящий в лицо смерти, оживет, любые болезни отступят, любые раны затянутся. Если съесть немного мозга дракона, то душа отправится в черные владения Повелителей Зла, пройдет путями Смерти и рождений, но всегда сможет вернуться обратно.
— А кости дракона?
— Порошок из костей дает силу самой истощенной земле, и плоды ее сохраняют здоровье. Поэтому в нашем поселке никто и никогда не болел.
— Где же тогда все люди?
— Люди?.. — она смолкла, отвернулась, долго и угрюмо смотрела вдоль улицы, весело шевелящийся оранжевыми вихрями, потом вздохнула. — Последнего дракона закололи больше ста лет назад. С тех пор в нашей долине убивают только людей.
Я невольно поежился, и тут же вскрикнул от острой боли в плечах.
— Что случилось?
— Да вот, догулялся, — я приподнял грубую ткань и тихонько подул на плечо, потом на другое.
— В нашей долине теперь убивают, лунный охотник, — с грустной улыбкой сказала она, — но никто и никогда не болеет. Пойдем.
Мы направились прямехонько к понравившемуся мне трехэтажному особняку. Двор дома был усыпан песком и гниющими плодами двух огромных шелковиц.
— Осторожней, не наследи, — предупредила «королева», осторожно ступая по краю двора. Мы на цыпочках добрались до дверного проема, поднялись на крыльцо. На полу комнаты, в самых живописных позах, лежали три скелета.
— Господи, откуда же их столько?
— Когда не стало драконов, охотники попытались захватить Небесный Город. Тогда властители высыпали в реку весь мозг дракона, который был в городе. А воду из реки пьют все. Души жителей поселка ушли по путям Смерти, и они стали убивать друг друга. Потом по реке спустились сыновья властителей, и бились с теми, кто остался жив. Мало кто уцелел. Сыновья властителей разрушили лестницу, мост и ушли обратно в город. Но четверо из каждых пяти остались лежать здесь, — не без гордости закончила она, вылезла из окна на скальный уступ и, прижимаясь спиной к горе, пошла по нему.
— А потом? — спросил я, выбираясь следом за ней.
— Потом охотники стали уходить за Долину Драконов и брать все, что хочется, у купцов. Но последние годы купцы ходят с воинами… — Она двигалась по карнизу маленькими шажками. — Охотникам приходится теперь путешествовать за добычей очень далеко. Они боятся, что без них накопленные сокровища кто-нибудь украдет, и уже несколько раз пытались перебить всех жителей долины. Но нас не так просто найти.
По скальному карнизу мы прошли над забором в соседний двор, почти до самого дома. «Королева» легко спрыгнула на песок между стеной и большой каменной чушкой.
— Вот видишь, — она указала в сторону улицы, — трава там растет нетронутая. Видно, что к дому никто не ходит. А на камнях следов не остается. Никому и в голову не придет, что мы через соседний дом пробираемся.
— И много вас тут прячется?
— Много. Человек тридцать, наверное… — женщина запустила руки себе в волосы и хорошенько их встряхнула. — Охотники несколько раз из пленных сторожевых драконов делали. Боятся. Ты постой здесь, хорошо?
Я сел на чушку, приподнял ткань рапсодии и снова подул на раскаленные плечи. «Королева» ушла за дом и через несколько минут вернулась с большим медным кувшином и двумя корнеплодами, похожими на свеклу.
— В Колодец ты, как я помню, спускался. Но вот сильно сомневаюсь, что ты там пил. Хочешь? — она протянула мне кувшин.
— Еще как! Спасибо, — я прильнул к теплой, чуть кисловатой воде, сделал несколько глубоких глотков, потом взялся за плоды и спросил: — А что такое «сторожевые драконы»?
— Это зубы. — Она присела на камень под окном. — Зубы дракона большая редкость. Они растворяются в человеческой крови, поэтому, если на охоте погибнет, или даже просто будет укушен хоть один человек, то дракон остается без зубов. Порошок из зубов — это воля дракона. Когда они вырастают, ничто не может противостоять их жажде крови. Если дать порошка кошке, и посадить ее в дом, то она будет уничтожать все живое, до чего только дотянется. Она не будет признавать ни хозяина, ни своих котят, ни котов. Она будет уничтожать все, от чего пахнет жизнью и теплой кровью. Если дать порошка человеку, он станет таким же…
Плоды на вкус удивительно напоминали обычную морковь. После первых же проглоченных кусочков, я почувствовал, как в висках упруго застучал пульс, глубже стали наполняться легкие, перестали ныть ступни ног и плечи. «Королева» сидела, откинувшись на стену, закрыв глаза и прикрыв их рукою от солнца. Лучи играли в ее волосах, резко очерчивали грудь, грели колени. Всегда восхищался женщинами, сумевшими сохранить себя, остаться вне времени, даже победить его. Сколько моих ровесниц опустилось, обрюзгло, просто постарело. А эта женщина… На сколько она старше меня? На десять лет? На, двадцать? Но я уверен, что любой мужчина по ее приказу кинется в пасть тигра или пройдет сквозь пламя. Да что там любой, я и сам ради ее благосклонности хоть сейчас готов сразиться с драконом не очень крупных размеров…
— Что ты на меня так смотришь? — она внезапно открыла глаза.
— Ты удивительно красива, Королева! — искренне ответил я.
— Не королева. Меня зовут Тхеу, — она буквально выдохнула этот слог.
— Тхеу, — попытался я повторить ее произношение. — Тхеу. А меня зовут Игорь.
— Иго р-р-р, — зарычала она на последнем слоге.
— Почти похоже, — рассмеялся я.
— Иго р-р-р, — повторила она, — Странное имя. Что оно означает?
— Ничего. Это просто мое имя.
— Ты что, сказал мне настоящее имя?! — она резко выпрямилась, на лице выразилось такое изумление, что в мозгах моих моментально зашебуршились шестеренки и почти сразу выдали справку из курса средней школы: в первобытных племенах истинные имена принято скрывать, во избежание сглаза и колдовства. Люди живут только под прозвищами.
— Да, — подтвердил я, — это настоящее имя! — И осторожно предупредил: — Но ты можешь не называть своего истинного имени. Не нужно.
Во взгляде ее светилось такое восхищение, словно я только что разорвал голыми руками пасть саблезубого тигра.
— Тхеу, — сказал я, чтобы прервать паузу. — Звучное имя.
— Оно означает «дыхание красоты».
— Ты действительно очаровательна! — и я с ужасом вспомнил, как должен выглядеть со стороны. Высохшие волосы наверняка торчат в стороны, как заросли малинника, на лице грязные потеки от воды, да еще руки, белые по локоть после того, как в воду слазил. Мыться! Немедленно мыться, пока не выгнали как замарашку! Чтобы прилично выглядеть, я был готов кинуться даже в холод водопада, но сперва решил-таки спросить хозяйку. — Тхеу, а где мне можно вымыться?
— Что?
— Ну, отмыться, очиститься?
— Ты хочешь танцевать?
— Нет, избавиться от всей этой грязи, — я широкими жестами показал, как соскабливаю с себя кожу.
— Я все поняла. Тебе нужно танцевать на Поющем Мосту… А, ты не знаешь Моста, — спохватилась она. — Ничего, мы пойдем вместе.
— Ладно. Пусть будет мост. — Спорить с красивыми женщинами глупо. Особенно не зная местных условий. Может у них баня так называется!
— Иго р-р-р, — тихонько шепнула она, — я буду звать тебя Лунным Охотником, а то кто-нибудь может услышать настоящее имя.
— Хорошо. — Уж это-то мне абсолютно все равно. Лишь бы мое имя звучало в ее устах как можно чаще.

* * *

Тхеу повела меня к водопаду, потом вокруг гигантского Колодца — пока не показалось узкое ущелье, по которому устремлялась на волю вода. Над водою рваными клочьями бешено уносилась прочь пена, радужным потоком неслась мелкая водяная пыль.
«Это же элементарно! — сообразил я — воздух остывает у воды, тяжелеет, и низом, по речному каньону, устремляется прочь. А из Долины Драконов, которую Тхеу один раз назвала пустыней, горячий воздух стремится сюда. Естественная аэродинамическая труба с постоянной тягой. Наверняка именно поэтому любой шаг во входном ущелье хорошо слышен во всем поселке… Только где здесь мыться?»
И тут показался мост. Он парил в воздухе метрах в пятидесяти от входа, изящный, как крыло авиалайнера, одним концом упираясь в глухую стену по ту сторону ущелья, а другим легко касаясь этого берега. И он пел. Он пел низко, как контрабас, чисто, как скрипка, и с легкой душевной грустью.
Мелодия плавно колебалась, в зависимости от количества пролетающей снизу пены, но не смолкала ни на секунду, бросая вызов вечности, создавшей из камня это чудо.
— Возьми, — протянула Тхеу сложенный вчетверо зеленый влажный листок. — Только не глотай. Его нужно жевать.
От листка во рту сразу стало вязать, слегка «поплыло» в голове, а мелодия Моста вкрадчиво забиралась в мысли, в движения, в кровь. Язык немел, слюна высохла, только челюсти неторопливо двигались в такт музыки.
Ласково и тепло дохнул ветер, подхватил Тхеу, вынес ее на Поющий Мост и плавно закружил в танце. Зашевелились, потянулись вслед за улетающей на свободу пеной иссиня-черные волосы. Она танцевала, запрокинув голову, вскинув к небу руки, плавно изгибаясь, и ветер жадно, похотливо обнимал ее тело, обвивал тканью рапсодии, нежно касался груди, бедер, живота, спины, словно сходя с ума от страсти.
Она была прекрасна. Божественна и соблазнительна. Она была сказочно красива. Она была безнадежно красива. Никогда я не решусь подойти к столь восхитительному существу, обнять, поцеловать. Как не решился подойти к практикантке Свете в прошлом году, как не решился поцеловать Юркину сестру, как не решился заговорить с врачихой из зубной поликлиники. Невысокая такая, симпатичная. С длинными светлыми волосами. Она делала рентгеновский снимок зубов, а я все думал, как с ней заговорить. Так и не решился.
Между прочим, обручального кольца у нее на пальце не было.

* * *

— Проведите языком. Ничего не мешает?
Тяжелый, пухлый, язык еле шелохнулся, но лишнюю деталь ощутил:
— У переднего зуба какой-то кусочек…
— А, это пломба. — Рука опустила в рот железный крючок. Щелк! — Порядок.
— Что, уже все? — Я прищурился. Над марлевой повязкой смотрели на меня заботливые серые глаза.
— Нет. Еще один зуб надо вырвать. Как тебе наркоз?
О, господи! Так это наркоз! Я же просто лечу зубы под общим наркозом!
— Классно! Как в романе Клайва Баркера побывал!
— Еще хочешь?
— А как же? Мне еще принцессу надо спасти.
— Прекрасно. Ну, тогда поехали…

* * *

А Мост пел и пел, завораживая, околдовывая в кружении танца. Ноги сами шагнули вперед, закручивая тело по часовой стрелке, ветер подхватил мои волосы, рапсодию, руки, обнимал теплом, ласкал лицо, гладил миллионами мельчайших песчинок, насквозь пронизывающих ткань. И каждая песчинка уносила с собой крохотную частицу грязи с моего тела. Миллионы песчинок, миллионы частиц. Я просто ощущал свою чистоту, девственную открытость кожи. И еще чувствовал рядом невероятнейшую из женщин, ее красоту, ее движения, ее танец. Воплощение моих тайных желаний, порождение воображения. Ведь это всего лишь наркоз. Сон. Фикция. Здесь можно все. И я целовал ее губы, глаза, волосы, дышал ее смехом, обнимал ее тело, срывал бесконечно длинный пояс, пока наши рапсодии не разлетелись белыми крыльями, а потом мы любили друг друга на жарком оранжевом песке, рядом с Поющим Мостом, под грустный переливчатый романс вечности.
Она лежала на моих руках в блаженной истоме, и мне не хотелось отпускать ее ни на секунду — хотелось трогать губами розовые соски, ласкать бедра, ловить легкие улыбки, я не мог расстаться с нею ни на миг, а меня поднимали под руки, вели…

* * *

— Уже все, все закончено.
Из стоматологического кабинета меня вежливо поддерживая под локоток, вывели в соседнюю комнату и посадили на топчан.
— Приляг, отдохни. Потом тебе все рассчитаем. Отдыхай.
С той же корректностью уложили на спину и заботливо укрыли байковым одеялом…

Глава 3
Сын убывающей Луны

— Поднимайся, скоро настанет вечер, — услышал я, и прохладная ладонь нежно коснулась моей щеки. — Ты меня слышишь, Лунный Охотник?
— Как? — я невольно вздрогнул и открыл глаза.
Тхеу сидела на коленях рядом и нежными, невесомыми движениями ласкала мое обнаженное тело. На губах ее блуждала мягкая, задумчивая улыбка. А за спиной выгибался Поющий Мост. Уже давно накрыла нас тень от высокой стены ущелья, и только сияющие верхушки скал подсказывали, что яркое солнце еще не покинуло неба.
— Проснулся? — она пригладила мне волосы. — Поднимайся, пора.
— Сон… — это был всего лишь сон! Похоже, листья, которые мы жевали перед танцем, обладали сильным галлюциногенным эффектом. Я поймал ее руку и прикоснулся губами к ладони. — Как хорошо, что ты существуешь на самом деле. А то мне такое причудилось…
Она засмеялась и вдруг с внезапной силой прижала меня к груди… но уже в следующий миг резко оттолкнула и вскочила на ноги.
— Поднимайся, Лунный Охотник, нам нужно успеть сходить на мои грядки и вернуться к вечернему костру.
— К какому костру? — я поднялся и накинул рапсодию.
— Мы же не можем разжигать очаг каждый для себя; тогда нас быстро найдут. По огню, по запаху, по дыму. Поэтому каждый вечер поселок устраивает костер для всех. Пойдем, а то можем не успеть.
На этот раз, вернувшись к поселку, мы не свернули на улицу, усыпанную песком, а прошли по самому краю обрыва, вдоль осевших сырыми грудами брошенных домов. Рядом со скалой, обрушивающей в Колодец водопад, оказался узкий утоптанный проход, который и вывел нас на небольшую, густо заросшую высокой изумрудной травой полянку между горой и стенами ближайших домов.
— Здесь раньше стояла лестница к Небесному Городу. А когда ее сожгли, остался лужок. Никто тут сеять даже не пытался. Боялись, что заметно будет. А я попробовала. Смотри, — она присела на корточки и раздвинула траву. Из одиночной лунки, сантиметров двадцать в диаметре, торчали мясистые широкие листья, похожие на свекольные. — Это магола. Весь луг засеян, а ничего не видно, правда?
— Ни за что бы не подумал, — я наклонился и раздвинул траву рядом с собой. С третьей попытки мне удалось обнаружить точно такую же лунку. — Здорово! С двух шагов незаметно! Тхеу, ты гений маскировки!
— Ага, — скромно согласилась она и быстрыми, привычными движениями вырвала три клубня. Каждый размером со среднюю кастрюльку. То ли сорт такой, то ли земля невероятно плодородная.
— Послушай, Тхеу, — решил проверить я свою догадку, — а ты не посыпала здесь кости дракона?
— Нет, — ответила она, отряхивая клубни и обрывая листву, — Я добавляю их только в грядки рядом с домом. Скелетами драконов усыпана вся Долина, но выходить из ущелья опасно. Могут поймать охотники. Поэтому порошком из костей никто особо не разбрасывается. К тому же пищу, выросшую на костях, нельзя варить.
— Ядовитой становится?
— Просто бесполезной. Пойдем.
Мы вернулись обратно в поселок, подошли к дому рядом с двумя шелковицами. Тхеу остановилась, покрутила головой, словно что-то ища, потом негромко позвала:
— Вейса, ты здесь? — в жарком воздухе слышался только угрюмый гул водопада. Тхеу немного выждала и позвала снова. — Вейса!
— Мама… — донесся тихий, шелестящий, почти неразличимый ответ.
— Не бойся, — повернулась женщина к дому. — Это Лунный Охотник. Он хороший.
Шелохнулась тень в кроне шелковицы, качнулась ветка, на стену спрыгнула стройная круглолицая черноволосая девчонка лет четырнадцати, присела на корточки и принялась внимательно меня разглядывать, слегка склонив голову набок.
— Я дала ему твою новую рапсодию. Ненадолго. Завтра мы пойдем на Голодное Поле, нарвем ему конопли.
Девчонка вздохнула, спрыгнула на песок и подошла к нам.
— Это моя дочь, — сообщила Тхеу, — ее зовут Вейса. Горный цветок.
Я кивнул. Девчонка испуганно отскочила метра на два, заметно побледнев, но быстро пришла в себя и дружелюбно улыбнулась, обнажив крепкие сахарные зубы.

* * *

Первым появился дразнящий запах дыма и аппетитный кухонный аромат, потом донеслись негромкие голоса и, наконец, замыкающие улицу стены разошлись. По одну сторону открывшейся площади десяток толстых, покрытых барельефами колонн поддерживал уже несуществующий навес, по другую, в черном камне горы, был вырублен храм неведомых богов. Свет, проникающий через широкие высокие ворота не мог разогнать царящий внутри мрак, но окна, по десять в ряд, поднимавшиеся на высоту семиэтажного дома, давали ясное представление о размерах помещения.
Каждое из окон защищал свой демон — крылатые, зубастые, шипастые, рогатые, они бросали на поселок голодные взгляды, готовые кинуться на любого, кто покажется опасным для их окон. А перед распахнутыми, окованными бронзой створками ворот — они не только уцелели, но и казались совершенно новыми — перед створками, на небольшом возвышении из крупных прямоугольных камней, пылал огонь. Над костром, упираясь в камень множеством коротких толстых ножек, держался огромный котел, в котором впору было варить быка. Вплотную рядом с возвышением стоял столб, на уровне котла заканчивавшийся креслом, до безобразия похожим на пластиковое сидение трактора «Беларусь», а в кресле восседал маленький морщинистый старик и вдумчиво помешивал булькающее на пламени варево медным черпаком на длинной ручке.
Вокруг котла расположилось на песке местное население: десяток детей, десятка полтора женщин и шестеро мужчин — дед рядом с котлом, седой однорукий старик, выговаривающий о чем-то маленькому ребенку, мужчина лет сорока, молча сидевший рядом с женщиной своего возраста, двое парней лет на двадцать, и мальчишка годов пятнадцати. Я сразу отметил, что одет правильно: рапсодии женщин были плотно обтянуты ремешками от талии до груди, а все мужчины просто подвязывались пояском. Кроме того, на поясах парней и деда висели длинные ножны, по размеру подходящие под мачете.
Как только мы ступили на площадь, там повисла напряженная тишина, все взгляды уткнулись мне точно в лоб, и давили так, что могли пробить дыру размером с блюдце. Тхеу, с таким видом, будто ничего не заметила, подошла к котлу, протянула деду один из клубней маголы.
— Он хороший. Это Лунный Охотник. Вот его вклад.
Дед принял маголу, взвесил ее в руке, задумался, даже не глядя в мою сторону, потом резко ударил по ножнам. В руке его оказался длинный кривой нож. Он подбросил клубень в воздух, взмахнул лезвием. Дважды просвистела в воздухе сталь, магола развалилась на четыре куска и с плеском упала в котел. Тхеу облегченно вздохнула и протянула следующие клубни.
— Это вклад Вейсы и мой.
Их вклады отправились следом за моим. Похоже, местные жители варили по вечерам рассольник. И приняли меня к своему котлу.
— Ты хочешь сказать, он сын Луны? — громко спросил один из парней.
— А ты сам не видишь? — спокойно парировала Тхеу.
А ведь и правда, понял я, все туземцы смуглые, у всех, кроме однорукого старика, у всех, даже у деда рядом с котлом, густые черные кудри, а у меня — светлая кожа, прямые волосы, короткая стрижка… Вот черт, а вдруг я действительно с Луны свалился?
— Пусть докажет, — настаивал парень, — может это все обман!
— Как? — вырвалось у меня.
— Расскажи, как все там устроено, а мы проверим, точно говоришь или нет.
— Соврать я, конечно, могу. Но вот как ты проверишь? Не припомню, что бы видел тебя в тамошних местах…
Все захохотали. Парень буркнул себе под нос и отвернулся к приятелю.
— А сетка у тебя есть? — томно поинтересовалась голубоглазая девица лет двадцати, с широкими бедрами и убийственно-огромной грудью. — Может, тебе одолжить?
Я осторожно покосился на Тхеу и по злому блеску в глазах понял, что это предложение ей явно не понравилось.
— Да нет, — покрутил я головой. — Спасибо, но не нужно.
— Ты не понимаешь, Лунный Охотник… По ночам тут появляются комары с Голодного Поля… — в голосе ее звучало такое сладострастие, словно она занималась с этими комарами любовью. — Они не выносят жару и не прилетают днем… но ночью могут высосать досуха любого…
— У меня у самой есть сетки, — не выдержала Тхеу, — не пропадем!
— У тебя две сетки на двоих. А я предлагаю свободную, — спокойно ответила девица, заглянула мне в самые глаза и негромко закончила. — К тому же я живу одна, и ночью нам никто не будет мешать…
Тхеу мгновенно побледнела, но вслух совершенно спокойно сказала:
— Если ты хочешь, то можешь жить у Стивы.
— Ты меня прогоняешь? — тихо спросил я. Она слегка покачала головой. — Тогда я останусь с тобой.
— Он просто стесняется, — нимало не смутясь заявила девица, — но ведь мы все равно встретимся, да? — она покровительственно похлопала меня по щеке, круто развернулась и направилась к парням.
— Можно я спрошу? — послышался сразу после ее ухода детский голос за моей спиной. Это оказался тот пятнадцатилетний мальчишка, которого я причислил к числу мужчин.
— Что?
— Когда моя мама родила брата, то живот у нее пропал сразу. А почему у Луны он уменьшается по полмесяца?
Ничего себе вопросик! Нашу бы учительницу астрономии сюда!
— Как тебя зовут, парень? — поинтересовался я, выигрывая время.
— Май.
— Хорошее имя. У нас так называют месяц весны.
— Мама говорит тоже самое…
— Скажи, Май, ты помнишь, как родился?
— Нет… — неуверенно ответил парень.
— Вот и я не помню, как все это происходит. Извини.
— А тебе не страшно, Лунный Охотник?
— Чего мне бояться?
— Говорят, дети Луны не могут долго прожить на нашей земле…
— Ты что говоришь! — схватила его за плечо Тхеу. — У деда иди спрашивай, он все знает, — она буквально отшвырнула мальчишку в сторону и повернулась ко мне. — Не верь ему, он не знает, что говорит.
Но ее реакция только подтвердила правоту мальчишки, и по душе, словно колючим зимним сквозняком, потянуло холодом смерти.
— Интересное открытие… Кто же я? Бабочка-однодневка?
— Не верь ему, это была глупая шутка.
— Да? Может быть… — я взял ее за локоть и притянул к себе. — Но если это правда, Тхеу, то я не жалею, что прожил свой день именно так, и не поменяю в нем ни секунды.
Она покраснела. Ей богу, эта сорокалетняя женщина покраснела как школьница, услышавшая первый в жизни комплимент.
— Я тоже, — шепнула она, — пусти, надо принести суп.
Пришлось разжать пальцы. Тхеу отступила на шаг, повернулась ко мне и с теплой уверенностью сообщила:
— Это все равно неправда. Ты будешь жить долго.
На вкус здешнее варево действительно напоминало рассольник. Мы хлебали его из чеканных медных мисок витиеватыми бронзовыми ложками. В этом мире странно сочетались великолепная обработка металла, камня и поразительное убожество в одежде. Но Тхеу все равно была великолепна. Я с огромным удовольствием наблюдал, как она, улыбаясь моему вниманию, сидела на теплом песке, подобрав под себя ноги и слушала байку деда, по-прежнему возвышающегося на посту.
«…В давние времена, когда те драконы, чьи кости белеют в Долине еще не родились, Небесный Город еще не был построен, когда Колодец был еще маленькой лужей, а Поющий Мост плескался в воде — на земле жили могучие охотники. Когда они хотели пройти через горы, то рвали целые кряжи могучими руками, когда хотели пить, снимали с гор снежные шапки, когда хотели спать — укрывались целыми лесами, как одеялом. И был среди них великий охотник Хронос…»
Услышав знакомое имя я навострил уши. Но оказалось, что бог времени является простым однофамильцем великого охотника, который однажды имел глупость взглянуть на небо темной ночью, увидеть там прекрасной лик Луны, и влюбиться в нее без памяти…

Вскинул руки к небу Хронос
и сказал Луне прекрасной —
«Как же я прожил так долго,
и ни разу не заметил,
что затмит красу любую
Повелительница ночи!
Ты прости меня за это,
и позволь мне прикоснуться
к белизне прохладной кожи,
к теплой черноте волос.
Обрати свой взгляд на землю,
дай мне твой услышать голос,
назови свои желанья,
и исполню я любое».

Но слова — они не птицы,
не смогли подняться в небо.
Лишь бессильно опадали
в пыль у Хроноса рапсанов.
Поднял те слова охотник,
их сложил обратно в сердце,
чтоб они не потерялись,
чтоб отдать своей любимой.
И пошел к горе ближайшей,
стал шагать по склонам к небу.
Он поднялся на вершину,
распахнул свое он сердце,
взял слова любви в ладони,
отпустил их — улетайте.

Но слова — они не птицы,
не смогли подняться в небо,
Лишь бессильно опадали
на камнях горы холодных.
Поднял те слова охотник,
их сложил обратно в сердце,
чтоб они не потерялись,
чтоб отдать своей любимой.
Огляделся и увидел,
что стоит гора другая,
что ее вершина выше,
и укрыта хладным снегом.

Усмехнулся лишь охотник,
пошагал туда он прямо,
не боясь каменьев острых,
не боясь снегов холодных.
На вершину вмиг поднялся,
встал, расставив ноги крепко.
Распахнул свое он сердце,
взял слова любви в ладони,
отпустил их — улетайте.

Но слова — они не птицы,
не смогли подняться в небо,
лишь бессильно опадали
в снег у Хроноса рапсанов.
Поднял те слова охотник,
их сложил обратно в сердце,
чтоб они не потерялись,
чтоб отдать своей любимой.
Огляделся, и увидел
гору высоты огромной,
что холодным льдом вершины
облака рвала на части.

Хронос только усмехнулся,
зашагал к горе той сразу,
не желая прерываться
ни для сна, ни для питья.
Он поднялся на вершину,
облака швырнул подальше,
распахнул свое он сердце
и достал любви слова.
Те слова увидел Ветер,
засмеялся громогласно:
«Как же смеешь ты, несчастный,
ползать по земле рожденный,
приносить слова такие
Повелительнице ночи?!»

Поднял Ветер снег с вершины,
поднял он пески пустыни,
стал кидать в лицо умело,
ослепляя и душа.
Но схватил рукой могучий Хронос
за волосы Ветер,
сжал его в своих объятьях
и давил до исступленья,
за обиду отомщая.
И в ответ взмолился Ветер:
«Не души меня ты больше,
нету в мышцах буйной силы,
пощади меня, охотник,
расплачусь я полной мерой.»

«Отнеси меня на небо,
отнеси меня к любимой,
а не то тебя я брошу
в глубину таких ущелий,
что вовек на свет не выйдешь», —
так сказал в ответ охотник
не устав сжимать объятья.
И поднялся в воздух Ветер,
Хроноса понес на небо.
Вмиг поставил пред любимой,
что красивей нет на свете.
Распахнул охотник сердце,
взял слова любви в ладони,
протянул Луне прекрасной,
Повелительнице ночи.

Так слова его пылали,
что пришло, казалось, солнце,
что пропали с неба звезды,
на земле проснулись птицы,
на горах весь снег растаял,
и Луны прекрасной сердце
запылало, словно факел.
Ветер был для них постелью,
от любви чужой зверея.
Много счастья подарила
Хроносу с земли далекой
за слова его живые
Повелительница ночи.

Обо всем в руках прекрасных
позабыл земной охотник.
И, почуявши свободу,
Ветер прочь умчал внезапно,
хохоча и завывая.
Рухнул Хронос вниз обратно,
вмиг исчезло его тело
где-то на земле огромной.
Не смогли спасти героя
слезы все Луны прекрасной,
сердце чье гореть осталось
в одиночестве на небе.

Но не кончился на этом
род погибшего героя,
ведь рождаются на небе
дети той любви великой,
сыновья Луны прекрасной
и охотника с земли.
Каждый месяц вдаль уходят,
им не обрести покоя.
Ищут в скалах, ищут в дебрях,
средь снегов вершин высоких,
средь глубин озер бездонных
тело Хроноса, героя,
что огонь любви великой
смог зажечь в душе холодной
Повелительницы ночи,
матери их неутешной…

* * *

— Ты тоже уйдешь? — то ли спросила, то ли сказала Тхеу.
— Не знаю, — честно ответил я. — Не знаю.

Глава 4
Охотники на драконов

Вечернее мягкое тепло… байкового одеяла… Несколько минут я смотрел на серый потолок, потом сел на топчане, отодвинул занавеску. В соседней кабинке кто-то тихонько посапывал, за стеной негромко играла музыка. У окна, выходящего на бурую кирпичную стену, стоял обычный письменный стол, часы на нем показывали полдень.
Я встал. Дверь напротив стола немедленно открылась и в комнату заглянула светловолосая, чуть полноватая женщина.
— Проснулись? Может не будете торопиться, еще отдохнете?
— Да нет, спасибо. Все бока уже отлежал.
— Тогда присаживайтесь к столу, сейчас мы вас обсчитаем.
— В каком смысле?
— Ну, как… Сосчитаю, сколько вы нам должны.
Она присела на краешек стула, подтянула к себе калькулятор и принялась стучать по клавишам, поглядывая на мою карточку и шевеля губами. Деловая, просто жуть. Пока считала, всю помаду съела, только розовая каемочка осталась.
— Четыреста девяносто семь!
Неплохо. В полтора раза меньше, чем они предполагали, и почти втрое меньше, чем предсказывал Гриша.
— Прекрас-т-н-о… — язык внезапно заблудился во рту, и мне пришлось сделать небольшую паузу, прежде чем закончить вопрос. — В-в-и не видели моей куртки?
— Вон, на вешалке.
Я, почти не качаясь, но опираясь на стену, подобрался к парке, достал из кармана деньги.
— Вот, пожалуйста.
— Хорошо. Подождите минуту, я квитанцию выпишу.
— Жду.
— Вы чувствуете себя как? Нормально?
— Намного лучше, — я не смог подавить улыбки, — тут с вами наркоманом станешь…
Она оторвалась от писанины и бросила на меня полный нехорошего подозрения взгляд.
— Вы случайно не за рулем?
— Вообще-то я действительно водитель, но сегодня пешком. А что, моя профессия так ясно на лбу написана?
— Может, все-таки еще полежите?
— Нет, спасибо. Пойду.
На улице было серо и противно. По Фонтанке плыли окурки, обрывки газет, апельсиновая кожура и бесцветные осенние листья. Такими же тухлыми, черными и коричневыми листьями был усыпан и Летний сад. На статуи уже одели деревянные демисезонные пальто, Чайный домик закрыли на смену экспозиции. В небе, прикрывшись неизменной в Питере дымкой облаков, висело холодное северное солнце. Но город упорно не пускал зиму в свои стены, а выпавший тайком ночной снег перемалывался колесами машин и испуганно жался к тротуарам тусклой бурой слизью. От Невы тянуло чуть теплым, липковато-влажным ветерком.
И это был мой настоящий мир…
Уж лучше бы наоборот.
Я поднял воротник и пошел на метро.

* * *

Дома было тихо и тепло. Пожалуй, даже слишком тепло. Мамочка явно поторопилась заклеить окна, а ЖЭК поторопился включить отопление. А вот ударят морозы — наверняка выключат.
Я уселся на диван, включил телевизор. Показывали шумный конкурс с не очень понятными правилами. Какая-то дистрофичная девица громко выкрикивала буквы, а парень, с пышными, как у Тхеу, волосами, пытался ее перекричать. Время от времени им на счет начислялись рубли. Интересная работа.
Голова немного кружилась, глаза слипались. Наверное, наркоз еще не отошел… А в Поселке сейчас вечер… Немногие обитатели долины собрались у общего костра и дед негромко читает старую легенду… Тихонько расползается над стенами уютный запах горьковатого дыма и свежего рассольника. Гудит водопад, а немного в стороне ему тихо вторит Поющий Мост…
Я вскинул голову, и понял, что все равно не понимаю ничего, происходящего на экране «ящика», а потому выключил его, пошел в свою комнату, запер дверь, разделся и бухнулся на постель…

* * *

— Эй, что с тобой? — ощутил я прикосновение к обнаженной руке.
— А? — теплый песок, гул воды, темная тень гор, отблески огня на стенах… — Что?
— Мне показалось, ты уснул, Лунный Охотник. — Тхеу не убрала ладони с моего плеча. Прикосновение было нежным и приятным. — Сидишь, взгляд прямо перед собой, не шевелишься, не разговариваешь, ничего не слышишь…
— Слышу… — я взял ее руку, поднес к губам, поцеловал смуглую бархатистую кожу. Значит, она все-таки сон. Жаль… А может быть, и нет. Ведь в настоящем мире я никогда не решился бы встречаться с женщиной намного старше меня. Не принято такое как-то. А здесь — могу. Встречаться, любить, целовать, даже жениться. Мой сон — что хочу, то и делаю. И плевать мне на всякие морали и обычаи!
— Пойдем, — встала Тхеу, — скоро прилетят комары.
Я поднялся, притянул эту прекрасную женщину к себе и крепко обнял. Попытался пригладить ее пышные волосы.
— Тхеу, любимая моя… — У нее были красивые голубые глаза с карими лучиками, расходящимися от зрачка в стороны. И как я их раньше не замечал?
Она молча улыбнулась и потянула за собой. Вейса помахала Маю рукой и побежала за нами.
Мы прокрались к дому все тем же тайным путем, но на этот раз меня допустили в святая святых — само жилище.
Комнаты под провалившейся крышей были необжитые, покрыты пылью, затянуты паутиной, местами даже поросли блеклой травой. Осторожно, вдоль стены, стараясь не оставлять следов на пыли, мы добрались до темного провала в углу и спустились в подвал.
Света, проникавшего сквозь узкие, как бойницы, окна хватало только на то, чтобы различить шкафчик размером с больничную тумбочку и две плетеные кровати под накомарниками. Роль постельных принадлежностей играло сено, душистый аромат которого чувствовался даже наверху.
— Давай укладываться, — сказала Тхеу, — завтра с утра на Голодное поле пойдем. Со мной ляжешь, или с Вейсой?
— Ты серьезно? — не поверил я своим ушам. Девчонка, гибкая как кошка, уже раздевалась, не обращая на нас ни малейшего внимания. Школьница. Класс седьмой-восьмой. На миг появилось желание коснуться этого юного тела, но рядом была Тхеу, и я понял, что во мне опять говорит воспитание настоящего мира, привычная с детства мораль. «Мужчина должен стремиться соблазнять молоденьких…» А наплевать! Это мой сон, и хрена лысого общество заставит отказаться от настоящей женщины в пользу недоростка! — Твоя постель, кажется, пошире…
Тут я прикусил язык — Тхеу еще не успела показать своей кровати…
— Тогда забирайся ко мне, — она понятливо улыбнулась. — И прикройся травой получше, ее запах распугивает дурных насекомых.
Постель оказалась неприлично узкой, и я ощущал прикосновения ее упругих сосков, широких бедер, горячей кожи. Возбуждающе щекотали кожу попавшие между телами стебли, обжигало дыхание…
— Ни на кого тебя не променяю… — шепнул я, — ни на Стиву, ни на Вейсу, ни на кого другого… И не надейся…
Она тихонько смеялась в ответ, и легко касалась моего лица мягкими бархатными щеками, ласкала руками, прижимала к себе…
Наверное, в их мире поцелуи неизвестны…
Господи, как хорошо… Я не хочу просыпаться!
Сон уходил… Он развеивался, словно утренний речной туман под теплыми солнечными лучами, оставляя за собой чистое, свежее сознание… И память… Память о поселке охотников на драконов, о гигантском водопаде, о танце на Поющем Мосту… О Тхеу… Не хочу просыпаться!
Я плотно зажимал веки, надеясь задержать видение еще хоть на несколько мгновений, но сон уходил, неподвластный человеческой воле…
— Эй, Лунный Охотник, вставай!
— Что-о? — не поверил я собственным ушам.
— Вставай, Лунный Охотник, вставай.
— Тхеу!!! — она стояла в ослепительном потоке света, бьющего из оконной щели, обнаженная, невероятно красивая, и короткие цветные искорки вспыхивали во вьющихся волосах. Я вскочил, кинулся к ней, подхватил на руки и закружил по комнате. — Тхеу! Ты здесь! Ты со мной!
— А где я еще могу быть? — засмеялась она. — Конечно здесь, Лунный Охотник… Конечно с тобой… Отпусти, нам нужно идти.
— А Вейса где? — обратил я внимание на пустую постель.
— Она встает рано. Она тебе понравилась?
— Да. Но тебя все равно ни на кого не променяю!
— Пусти… — слова мои были ей явно приятны, но где-то в глубине глаз таилось недоверие… Пусть. Рано или поздно, но все равно поверит…
Мы позавтракали на ступеньках дома, позволяя первым нежарким лучам согревать открытые тела.
Клубень маголы, выращенной на костях дракона, несколько глотков воды. Неслышно трепещут листья в кронах шелковиц. Свежий, чуть влажный воздух. Деловито, словно огромный шмель, гудит водопад. Высоко над головой переливаются изумрудными лучами ледяные глыбы по нижней грани горной снежной шапки, а сам снег сверкает рассыпанными под небом осколками радуги. И рядом — самая прекрасная из женщин. Господи, как же хорошо бывает в этом мире! Быть счастливым… Это, оказывается, так просто…
Поев, мы оделись. На этот раз Тхеу повесила на пояс ольхон. Трудно дать ему точное определение — обоюдоострое лезвие длиною почти в локоть, ближе к концу изгибается под углом примерно сорок пять градусов. В месте изгиба оно утолщалось почти до полутора сантиметров. В руке ольхон давал точно такое же ощущение, как и топор. Вынесенный далеко вперед центр тяжести наверняка позволял использовать его для рубки дров и доспехов, но затруднял применение обратной, загнутой стороны в качестве серпа. А может, и наоборот. Деревянные ножны представляли из себя расщепленную вдоль палку, в которую лезвие входило сбоку и освобождалось коротким сильным ударом по рукояти.
Понаблюдав пару минут, как я пытаюсь намотать на ноги рапсаны, женщина обула меня сама, и мы отправились в путь.
— Я так понял, Тхеу, мы идем на Голодное поле?
— Да.
— А что мы там собираемся искать?
— Там конопля растет. Тебе ведь нужна одежда?
— Нужна. Но только мои познания о производстве одежд ограничены магазином.
— Что такое ма-ка-зын?
— Ну-у… Место, где можно получить готовую одежду.
— А-а, купцы. У нас очень давно не было купцов. С тех самых пор, как убит последний дракон. Мы все делаем сами.
— Даже одежду?.. — как можно сделать хотя бы элементарный носовой платок без помощи ткацкой фабрики я совершенно не представлял.
— Это очень просто. Берешь стебли конопли, несколько дней вымачиваешь в воде на солнце, потом сильно отбиваешь камнями и хорошо промываешь. Стебли остаются прочными, но становятся мягкими. В общем, после этого из них уже можно плести рапсаны. А если делать рапсодию, то после этого коноплю снова замачивают, но добавляют жеваных листьев. Когда вода начнет пахнуть мертвечиной, выжидаешь неделю, потом снова промываешь, отбиваешь камнями, промываешь… Ну, несколько раз так делаешь, пока трава не станет мохнатой. После этого ее вычесываешь мелким стальным гребнем, и весь получившийся пух хорошенько вымачиваешь и держишь несколько дней на солнце. Потом скручиваешь пух в нить и можешь плести рапсодию…
— Ох, и не хрена ж себе… — я взглянул на свою одежду новыми глазами. Это ж сколько сил угроблено на эти неказистые с виду тряпочки?! Люди, гуляющие по магазинам и лениво ковыряющиеся в грудах шелков, бязей, сатинов, драпов и вельветов даже не представляют, какой великолепный подарок предоставила им цивилизация! Три метра суровой, брезентоподобной ткани для рапсодии можно купить в Гостином дворе за считанные копейки, да еще любой расцветки… А здесь ее создают почти два месяца, тратя столько сил! С ума сойти!
— Не волнуйся, Лунный Охотник, это совсем не сложно. Я тебе помогу. — Похоже, мысли мои четко пропечатались на лбу.

* * *

Дорога извивалась, прижимаясь к скалам. От нее до горных склонов по другую сторону долины тянулся луг, густо поросший изумрудной травой. Кое-где виднелись невысокие заросли кустарника.
— Невероятно. Нигде ничего не посеяно, не вспахано.
— Охотники придут, все разорят. Да еще хозяина могут выследить. — Тхеу показала рукой на ближние к нам кусты. А вот там, кажется, у деда что-то растет. И ничего не заметно. А специально искать охотники не станут. Они сюда отдыхать приходят. А это — Говорящая Скала.
Высокая плоская скала стояла под углом к узкому, метров пять шириной, ущелью, похожему на русло высохшей реки. Из ущелья дул плотный жаркий ветер, больно жалящий крупными раскаленными песчинками. Мы обошли скалу и двинулись дальше по долине, круто снижающейся вниз, и скоро я понял, что за место называют Голодным полем — это было натуральное болото.
От хлюпавшей и колыхавшейся под ногами почвы поднимался тяжелый тухлый пар. Время от времени в воздух с натужным жужжанием поднимались комары, но сразу падали обратно. Густая жесткая коричневая трава доходила до пояса.
— Вот и пришли. Я буду косить, а ты собирай. — Тхеу ударила по рукояти ольхона, и он буквально прыгнул ей в руку. Она присела, отвела руку с ножом в сторону и резко взмахнула над самой землей. Подрезанная у корня трава широким полукругом легла на бок. Женщина сдвинулась на шаг, и снова взмахнула… Вот тебе и «трудно использовать в качестве серпа»! Я еле успевал укладывать.
Минут через десять у нас получилось две крупные копенки почти в человеческий рост.
— Что ты на них смотришь? Утаптывай! — она разбежалась и с визгом прыгнула на одну копешку. Та завалилась на сторону. Тхеу быстро собрала траву обратно в кучу и повторила процедуру «утаптывания». Я последовал ее примеру. Полчаса визга, смеха и возмущенного жужжания комаров, и охапки свалялись до вполне приличного размера. Моя красавица ловко перевязала их веревкой, и мы направились до дома.
Пока под ногами плясал болотный влажный торф, было не до разговоров, но когда мы вышли на дорогу, я догнал Тхеу и спросил:
— Слушай, а правда есть легенда, что дети Луны на земле долго не живут?
— Выброси болтовню этого мальчишки из головы. Ерунда все это.
— Ты знаешь, а по-моему, он прав. Дети Луны не могут жить долго.
— Перестань! — звонко крикнула она.
— Ты меня не поняла, Тхеу. Просто я вспомнил свой вчерашний день. Если бы ты не дала мне рапсодии, я наверняка бы схватил тепловой удар. Если бы попытался напиться водой из Колодца, запросто бы простудился. Или меня сожрали бы ночью комары, или я сдох бы от голода… Май говорил правду. Если бы не ты, я бы уже окочурился.
— Не хочу! — Она бросила охапку на дорогу, приблизилась, провела ладонью мне по щеке. — Лунный Охотник… Я так рада, что решилась тогда позвать тебя… Сперва боялась… А потом позвала.
Я взял ее лицо в ладони, осторожно коснулся губами глаз, носа, губ… Жаль, она не умеет целоваться. Тхеу замерла в моих руках, но пальцы ее уже развязывали пояс рапсодии… Мы опустились на песок…
— О, черт! — и тут же вскочили. Песок успел нагреться как сковорода.
— Пойдем, — рассмеялась Тхеу, — тут-рядом есть уютная щелка…
Метрах в двадцати, под черной отвесной скалой, скрытая от посторонних глаз между двумя многотонными валунами, укромная скалистая площадка нагреться еще не успела, но оказалась на редкость жесткой. Уже через минуту я не выдержал, вскочил, выбежал на дорогу, притащил охапку конопли и бросил на камни. Ложе любви… Господи, как она красива! И смеются карие лучики в голубых глазах, обжигают дыханием губы, нежностью наполнены руки…
— Тихо! — внезапно встрепенулась женщина, зажав мне рот ладонью. — Говорящая скала!
Я прислушался. Шелест. Просто громкий шелест… Но скоро напряженный слух стал различать в нем отдельные шаги, голоса.
— Охотники идут… Они уже в долине…
Уже четко слышались шаги по песку, хорошо различались голоса, даже тяжелое дыхание. На миг все стихло.
— Смотрите, кто-то охапку конопли бросил! Спугнули! Где-то рядом наверняка прячется… Эй, мышонок… Играем в прятки? Мы идем искать!..
Тхеу громко сглотнула, и ее чудесные голубые глаза наполнились ужасом…
Шаги звучали совсем рядом, хрустел песок на дороге, громко шуршала трава. Я потянулся было к своей рапсодии, но женщина немедленно вскинула палец к губам. Пришлось замереть.
— Где-то здесь он, рядом, — послышался буквально над ухом хриплый бас. — А нам как раз дракончик не помешал бы…
Застучал, скатываясь, камень. Тхеу испуганно пискнула и рванула на себя одежду, пытаясь прикрыться, стала извиваться на месте, словно хотела врасти в скалу, утонуть в ее тверди.
— Вот они!
Уютный закуток внезапно заполнился суровыми мужчинами в поношенных рапсодиях, рваных рапсанах, с ольхонами на поясах и длинными темными копьями в руках. Сильная рука отшвырнула меня в сторону, острый гранитный скол больно врезался в бок. Визжащую женщину быстро поволокли наружу, почти все охотники исчезли вместе с ней. Осталось только двое, невысокий мужичонка лет сорока с жиденькой бородкой и высокий, широкоплечий парень лет двадцати пяти. В грудь резко ударило древко копья.
— Крепкий попался, — осклабился парень, — надолго хватит!
Самым гнусным было не то, как болели ушибы в боку и на груди, а ощущение наготы, полной наготы, перераставшее в чувство полной беззащитности. Сознание не желало признавать реальности происходящего, напал полнейший ступор, в голове билась только одна мысль: «Нет, не может быть! Это не я! Не со мной! Это сон…»
Это же сон!!! Это же просто мой сон, черт побери! Это мой сон, и я могу творить в нем все что захочу!
Словно поток живой воды, прокатилось облегчение по телу, отпуская застывшие члены, снимая страх. Сон. Я могу делать все, что захочу. Все очень просто…
Легкое движение руки отбивает в сторону древко копья, нырок под него, ткань рапсодии взлетает вверх, а рукоять лежащего под ней ольхона моей красотки оказывается в моей ладони.
— В капусту изрублю, сволочи! — мужичонка как сквозь землю провалился, но парень продолжал стоять на своем месте, лишь приподняв удивленно брови. Я рубанул его по плечу, но клинок почему-то ударил по оказавшемуся на пути древку копья, оставив на нем глубокую белую зарубку. Второй удар — и еще одна зарубка. Парень усмехнулся, и стал пятиться наружу.
На дороге толпа охотников с хохотом тискала женщину, которая тихонько, сквозь слезы, скулила и пыталась прикрыться руками — рапсодия, затоптанная, валялась в песке. Парень, отступив почти до самой травы, внезапно отбросил в сторону копье и ударил по рукояти висевшего на поясе ольхона. Длинный, изогнутый нож словно сам собой перепрыгнул к нему в ладонь, легко, со свистом, описал сверкающую дугу и тяжело качнулся над оранжевым песком. Парень слегка наклонился, широко расставив ноги, и медленно двинулся вперед.
— Давай, Кюг! — заулюлюкали в толпе.
— Вздрючь его хорошенько!
В животе, под самым пупком, зародился ужас и липко расползся по телу — для них это было развлечение. Обычное баловство. И именно меня сейчас изрубят до состояния фарша для котлет… Парные котлетки из Игоря по-полтавски…
Тьфу ты, это же сон!
Я кинулся вперед. Кюг отбил удар с такой силой, что заболела кисть. Я схватил ольхон обеими руками и со всего размаха, — из-за головы, рубанул врага так, что он должен был развалиться на две половинки… Но, лезвие бесполезно пошелестело в воздухе, а левое плечо резанула страшная боль. Я даже присел, выронив клинок и зажав рану ладонью. Кровь хлестала, как вода из пожарного брандспойта, на глаза навернулись слезы.
— Все, ребята, все… — это уже была не игра, это было по-настоящему больно и серьезно. Теперь они должны были прекратить свой хохот и помочь мне наконец!
— Не плачь, мой маленький, — с явным глумлением в голосе посочувствовал Кюг, — сейчас мы тебя вылечим.
Внезапно он сорвал мою руку с раны и щедро сыпанул плечо желтым порошком из небольшого кожаного кисета. Внутри словно полыхнуло огнем. Я заорал, вскочил с постели и заметался по комнате, зажимая рану…

* * *

По комнате…
О, черт! Я проснулся!
Это был сон… Моя комната… Из форточки тянет пропахшей выхлопными газами прохладной сыростью, зелеными циферками отсчитывает время электрический будильник, раскачивается на потолке свет уличного фонаря. И только плечо болит так, словно его рвет на части взбесившийся кот.
Но ведь это был сон?!
Я осторожно оторвал ладонь от раны. В неясном мельтешащем свете плечо казалось здорово выпачканным, но кровь не текла. Слава богу, приснилось…

* * *

Сильный удар жесткого древка поднял меня с залитого кровью раскаленного оранжевого песка.
— Вперед пошел, нечего рассиживаться, — новый удар заставил пошевеливаться. Как?! Опять?!
— Пошел давай!
От сильного и болезненного удара в спину я пробежал насколько шагов и затрусил по дороге, стараясь не смотреть в сторону Тхеу, которая продолжала затравленно вскрикивать под гогот мужиков.

* * *

В поселке меня заперли в какой-то подвал. Точнее, хорошим пинком спустили туда вниз по короткой крутой лестнице. А Тхеу осталась в руках бандитов. Они глумились над ней, веселясь чужим страданиям, а я мог только бессильно метаться по каменному мешку, слыша сквозь затянутое плотной сеткой окно ее стоны и крики, пиная пыльные тряпки и кости, валявшиеся на полу.
Ну почему, почему такое происходит? За что нам это? Как же теперь жить… Едва не плача от бессилия, я забился в самый темный угол подвала и скрючился там, закрыв глаза и зажав уши руками.

* * *

Наверное, прошло не меньше минуты, прежде чем я понял, что слышу не женские крики, а истошный вой будильника. Мамочка, как всегда, проснулась первой и громко стучала в стену, требуя заткнуть глотку электронному порождению человеческого мазохизма. Пришлось вставать. Я прихлопнул кнопку таймера, протер глаза — мокрые. Надо же, слезы. Всплакнул-таки во сне, оказывается. «Птичку жалко…»
Я усмехнулся и, громко шлепая босыми ногами, побрел в ванную. В нашем мире существует только два способа прийти утром в норму — это обтереть лицо снегом, или облиться холодной водой. Первый способ действеннее, но питерский снег при попадании на кожу может сравниться по полезности только с ипритом. А вода — с синильной кислотой. Последняя, как известно, безопаснее.
Поток холодной влаги быстро развеял последние следы ночного бреда. Веки разомкнулись, и остались в таком состоянии даже без помощи спичек. Я сдернул с вешалки свое любимое махровое полотенце и, растирая спину, повернулся к зеркалу. В тот же миг словно холодный кирпич ухнулся в самые кишки — у отражения на правом плече бурела рана чуть не в полруки размером. А у меня, соответственно, она была на левом… Толстый рубец из застывшей крови. Не спекшейся, а именно застывшей — рана напоминала валик из грязного вспененного полиуретана. Наконец я нашел нужное слово, прокрутил его в голове, послюнявил языком и не без труда выплюнул наружу.
— Кровь полимеризовалась, — и вздрогнул от звука собственного голоса. Мысль, которую хотелось затолкать подальше в глубину сознания, не выпускать, не знать о ней, — выскочила наружу…
А если бы мне приснилось, что я утонул? Или сорвался со скалы? Или бандиты отрубили мне башку? Я что, сейчас искал бы голову под диваном?
На ощупь рубец казался теплым и мягким, как губчатая резина… Не настоящим, в общем… Или это эффект порошка из зубов дракона? Ведь во сне меня не только ранили, но и вылечили. Я попытался подковырнуть край раны ногтем. Рубец на удивление легко поддался и отслоился сразу по всей длине, оставив широкий розовый шрам… И спайка под ним чувствовалась до самой кости.
К перемене погоды болеть будет — пришла «мудрая» мысль. Я набросил полотенце на вешалку и кинулся в свою комнату.
Постель была залита кровью, словно на ней разделывали годовалого теленка. А может, и быка.
Вот тебе и сон…
Хлопнувшая далеко внизу дверь парадной мгновенно привела меня в себя — на работу опаздываю! Мысли о таинствах и причудах сновидений испарились мгновенно, как получка перед игровым автоматом. Одним движением я сгреб окровавленное белье, закинул в шкаф, в отделение для обуви — чтоб мамочка не увидела — быстро натянул рабочую одежду и выскочил из дома.

Глава 5
Советы зубного техника

Город спал. День еще не успел пробраться на его улицы, осветить стены, разбудить птиц. Городу не было дела до часов, расписаний и рабочих дней. Он и не подозревал, что в чреве его закипает «час пик».
Люди торопились. Они выскакивали из парадных, нетерпеливо подпрыгивали на остановках, а самые удачливые уже висели в дверях трамваев и автобусов, вцепившись мертвой хваткой в потные поручни или в воротники впереди висящих. С сонными глазами, угрюмым лицом и нервным дыханием человеческая масса целеустремленно мчалась на работу, сливаясь в потоки, кружась в водоворотах, разбрызгивая пену злобной ругани, оставляя осадок из скуренных сигарет, мятых газет и конфетных фантиков. Горожане лениво суетились и бурлили, торопливо читали вчерашние газеты, громко ругали транспорт и всячески спешили с привычной скоростью.
А город все равно спал. Вяло покачивались в ночном мраке фонари, тихо подрагивали на деревьях забывшие опасть листья. Одно за другим гасли окна в темно-желтых домах. В тихих комнатах, выплеснувших на улицу неугомонных хозяев, вновь наступал покой. Поздний осенний рассвет приходить еще и не собирался. Солнце преспокойно кемарило в своей берлоге где-то за горизонтом, вместе с ним посапывали все краски дня. В сером свете ламп люди темными тенями метались по коричневым тротуарам вдоль бурых стен под черным небом. Многократно отработанный липкий безвкусный воздух тяжело падал в легкие и с трудом выкашливался обратно, под ногами чавкало нечто хищное, с одинаковой легкостью разъедающее и кожу обуви, и железо автомобилей.
Боже мой, неужели это мой настоящий мир? Тот, другой, со сверкающими горными вершинами, зеленой травой, чистой холодной водой и оранжевым песком казался куда натуральнее. Милая, хрупкая девушка изящным движением размазала меня по двери вагона метро — нечего мечтать, приятель. Всем нужно на работу.

* * *

Дом призрения на Звенигородской улице построила еще Екатерина Великая. Хорошо построила, на совесть. Уже двести лет без единого ремонта стоит. Возможно, конечно, лет пятьдесят-сто назад его коридоры трехметровой высоты и красили, но определить это на глаз уже совершенно невозможно. Побелка потолка по цвету давно сравнялась с колером стен, а стены — с полированным каменным полом. За прошедшие века ноги дедулек и бабулек в мягких домашних тапочках протоптали в этом полу две колеи вдоль стен и начисто стерли ступеньки лестниц.
После еженедельного мытья полов жизнь в Доме замирает на несколько часов — камень становится скользким, как мыло, и в коридорах впору устраивать хоккей с шайбой. Вид спорта для лестниц еще не создан.
Нам с микроавтобусом досталось помещение бывшей каретной. Строили ее предки с явным расчетом на размещение «Боинга-707», и места мне и машине хватало с огромным избытком. Для «Латвии» я положил на пол два ряда шпал — яму это не заменяет, но работать вполне можно. Для себя поставил списанный мамочкой в «утиль» старый диван. И еще осталось место для двух шкафов, двух верстаков и самопального сварочного аппарата. Получилась вполне приличная мастерская. Именно благодаря ей мой автобусик и не разваливается вот уже больше десяти лет. Хотя, если честно, за эти годы от заводской машины остались только номера.
Самым важным на сегодня было успеть разобрать подвеску. Начальство о предстоящих ремонтах я всегда предупреждаю заблаговременно, чуть не за неделю. Но все равно каждый раз дело сводится к соревнованию — кто быстрее. Если мне удается забраться под машину и отвернуть хоть гайку — значит, выиграл. Не успею — отправят куда-нибудь в поездку.
Сегодня первым успел я. Правда, стоило только переодеться и наложить ключ на рессорный палец — по полу застучали каблуки. Подкованные. Значит, завхоз.
— Игорь, ты где? — он пробежался вокруг автобуса, едва не наступив мне на ноги. — Куда ты пропал?
— Здесь я!
— Вылезай скорей, посуду надо везти! — ботинки замельтешили на месте. Похоже, завхоз хотел наклониться и заглянуть под машину. С его-то брюшком? Наивный.
— Какую посуду, Терентий Палыч?! — на всякий случай я потер руку о грязь под брызговиком и мазнул ею по щеке. — Неделю же назад разговор был! Втулки рессорные менять пора!
— Игорек, ну надо очень! — плаксиво потребовал он.
— Рессоры уже отвинчены, Терентий Палыч. На чем ехать? Минут десять назад зашли бы, и разговоров бы не было.
— Вотт черт! — он обошел «Латвию» с другой стороны и снова заканючил. — Игорек, ну мы тихонечко…
— Куда тихонечко? На кладбище?
— Вот черт! — он присел, но увидеть меня все равно не смог. — Ты до завтра хоть сделаешь?
— Безусловно. Но сегодня — никак.
— Вот черт! — он с кряхтением встал. — Значит, завтра, с утра?
— Буду готов, зуб даю!
Завхоз еще раз чертыхнулся и вышел. Первая атака отбита. Я прижал ключ к лонжерону и попытался открутить гайку рессорного пальца. Почти сразу заныло раненое плечо. Резьба, как назло, прикипела, приржавела, пригнила и не желала трогаться с места. Хоть ты сдохни!
— Может, молоток дать? — послышался вкрадчивый, заботливый голос. От неожиданности я дернулся и больно треснулся головой о задний мост.
— Ох, разорви меня шайтан! Что ты подкрадываешься все время, как удав к кролику?!
— Не хочу напрасно беспокоить. — Гриша похлопал рукой по крылу, отчего в глаза рухнуло примерно пять кило пыли, и переспросил. — Так дать молоток?
— Давай.
Сунув мне молоток, Гриша забрался в автобус, что-то поискал, потом уселся. Послышался характерный треск откручиваемой винтовой пробки. Бульканье.
Стакан искал, паршивец.
Обижаться на наглость Гриши Капелевича смысла не имело — он просто не имел ни малейшего понятия о правилах приличия. Гриша готов был снять с себя для друга последнюю рубаху, приходил на помощь по первой же просьбе (а порой, увы, и без оной), он всегда был искренним, добродушным, отзывчивым. Но никак не понимал, зачем что-то спрашивать у знакомых, если можно взять и так? Разве приятель может ему отказать? Моральные принципы находились выше его понимания… Или ниже.
Главной Гришиной слабостью и достоинством одновременно была его любовь к философским спорам. После первого же стакана он с огромным удовольствием, вдумчиво и аргументировано начинал доказывать свою правоту по любой теме, предложенной собеседником, но с прямо противоположной точки зрения. Именно с противоположной точки зрения, а не со своей. Например, месяц назад, он доказывал мне, что я не прав, и фашизм — это прекрасно; потому, как фашизм ставит интересы государства выше интересов личности, и таким образом резко повышает шансы выживания общества, а значит и каждого отдельного человека. На следующий день доказывал, что фашизм плох, потому, как подавляет в интересах государства отдельную личность, препятствует развитию отдельных одаренных людей, и таким образом понижает потенциал государства в целом. А на следующий день — фашизм есть высшая ступень развития общества! При демократии к власти приходят случайные люди, к тому же не несущие никакой ответственности. Если они угробят страну, то их просто переизберут. При фашизме путь к власти труден, но зато власть получают только сильные, неординарные личности, которые отвечают за свои поступки жизнью, поскольку диктаторов не переизбирают. Их только уничтожают. В следующий раз — «Опасаясь за свою шкуру диктатор готов на любое преступление…» И вот так — две недели подряд, каждый раз с точностью до наоборот. Своей точки зрения Капелевич не имел принципиально. Ну откуда у такого типа понятия о моральных категориях? И какой смысл на такого обижаться?
Из салона донеслось бульканье, причмокивание, а потом удовлетворенный теплый голос спросил:
— Игорек, ты зубы-то сделал?
— Сделал… — от его вопроса обе челюсти внезапно заболели. Я уже обстучал молотком непокорную гайку, в очередной раз накинул на нее ключ и, собираясь с силами для решающего рывка, закончил фразу. — Шесть пломб, и два вырвали.
— Солидно, — наверху вновь забулькало, — но вставлять никуда не ходи. Только ко мне. Ты знаешь, сколько должен простоять нормальный протез? Лет сто пятьдесят. Как эти стены. А гарантия сколько? Год. Между прочим, любой приличный техник может изготовить мост на точно рассчитанное время. Плюс-минус месяц. Если ты к нему с душой — то зубчики получишь на всю оставшуюся жизнь. А будешь мозги врачу пачкать, так и зубы твои тютелька в тютельку гарантию выдержат, и все! Приходите снова в гости.
Послышались громкие, решительные глотки, Гриша перевел дух и продолжил:
— Частные техники что делают? Вот приходишь ты к нему, он сю-сю-сю, сю-сю-сю… И — хлобысь тебе мост на три года! Ты друзьям, знакомым про хорошего мастера расскажешь, приведешь, в креслице усадишь. Они потом своих приведут. Ну, так вот, всю твою цепочку родичей он года за два, два с половиной вытянет, а тут как раз твой протезик — хрусь! И пошло все по новому кругу! А называется это — бизнес…
— Надо же, — подал я голос из-под пола, — оказывается зубные техники сплошь бесчестные люди?!
— А как же! — нимало не смутился Капелевич, — Ты знаешь, что у нас студенты делали? Мы в техникуме всю зиму, стало быть, учимся, челюсти там всякие лить тренируемся. К лету этими «практикантскими зубами» вся задняя комната завалена. С половину твоего гаража комната! А как каникулы начинаются, так мы этими протезами мешки набьем — и по деревням! Эй, бабки беззубые, кому вставная челюсть треба?! Выбирай!
Нетрудно догадаться, что Гриша Капелевич работал в доме для престарелых зубным техником. Попал он сюда не просто. По его рассказу, устроился он сперва в районной поликлинике. Но не пришелся ко двору своему заведующему — еврею, потому как был чистокровным русаком. Заведующий запретил врачам давать ему заказы. Пришлось перейти в другую поликлинику. Но злобный заведующий нашел его и тут, и заявил, что лечение зубов — еврейская народная специальность, русскому в ней делать нечего. И выжил с нового места. Долго бегал Гриша от коварного сиониста… Только здесь, в этом пенсионном недоходном месте оставили его в покое.
Из тяжелого опыта своей жизни Гриша вынес лютую ненависть ко всему сионистскому племени и громко мечтал о еврейских погромах. Когда я осторожно намекнул ему о фамилии, он гордо заявил:
— Мы не по паспорту будем бить, а по морде!
Надо сказать, что профиль его полностью соответствовал фамилии. Но на это намекать у меня язык не повернулся…
Ладно, хватит валяться. Я уперся ногами в бензобак, взялся за ключ обеими руками, поднатужился и-и-и-хрясь!!! Голова треснулась о каменный пол, изо рта выскочила длинная фраза, непереводимая ни на один из языков мира. Гайка — железяка чертова — даже не стронулась!
— Ты что-то сказал? — забеспокоился Гриша.
Я охотно повторил непереводимую фразу.
— Понятно. Может, помочь?
— Принеси тормозухи, пожалуйста.
— Сейчас… — он вылез из «Латвии», сходил к шкафу и вернулся с бутылкой. — Эта?
— Она. — Еще одним несомненным достоинством Капелевича была его интуиция. Лично я, когда понадобилось долить бачок, искал эту бутылку по верстакам не менее получаса. — Открой, будь другом.
Я капнул на непокорную гайку немного тормозухи, потом смочил на всякий случай все остальные и вылез из-под машины. Теперь оставалось только ждать.
— Может, хряпнешь, пока время есть? — Гриша стоял у машины с налитым до половины стаканом и двумя дольками апельсина. Как он догадался, что мне нужно убить часа два времени, пока тормозуха ржу разъест?
Капелевич усмехнулся, глядя снизу вверх — ростом он вышел мне только до плеча — и потянул стакан.
Тощий, как глиста, маленький, как койот, юркий, как таракан, ловкий, как обезьяна, умный, как филин, юркий, как ящерица, хитрый, как африканский заяц! Откуда он такой взялся на мою голову?
— Все равно сегодня никуда не поедешь… — безразличным тоном заметил Капелевич. Это было истинной правдой. К тому же страшно болели зубы, голова, плечо, содранные пальцы. И вдобавок я успел здорово разозлиться на непокорные гайки… Водка оказалась на удивление холодной и совершенно безвкусной. Закинув в рот дольки апельсина я раздавил их языком, немного помял больными зубами и проглотил. А потом устало присел рядом с машиной, откинувшись на колесо.
Камень слегка холодил спину, на стене напротив солнечный свет из затянутого мельчайшей сеткой окна нарисовал слепящий глаза квадрат. Настолько яркий, что серый камень казался белым, а бурые полосы раствора вовсе не различались.
Что за черт? Ведь только сейчас, секунду назад я сидел в гараже рядом с машиной и трепался с Гришей Капелевичем! Ущипните меня! Некому… Только-только ведь ковырялся в «Латвии»… Или это был сон? Или наоборот, я заснул? Выпил сто грамм, разморило, вот и отрубился… Только уж очень хорошо помню, что наяву происходило…
С руки взлетела черная упитанная муха, сделала пару витков вокруг головы и метнулась в окно. Как бы не так — ячея сетки оказалась слишком мелкой. Муха поползала туда — сюда, ища дыру покрупнее, а потом забилась в верхний угол и обиженно затихла. С улицы доносился гул водопада и веяло полуденным теплом. Голосов слышно не было…
Камера моя оказалась весьма обширной. Арочный потолок на высоте в три метра тянулся шагов на тридцать от окна и упирался в глухую скальную породу. Там, у дальней стены, бесформенными грудами были свалены «сокровища» бандитствующих охотников. Какие-то кувшины, вазы, тарелки; что-то похожее на стремена, подсвечники, маятниковые весы. Бесформенные тряпки. Учитывая способ изготовления тканей — здесь они наверняка считаются большой ценностью. А мою одежду, кстати, эти мерзавцы оставили в камнях…
Я встал, сделал несколько шагов к завалу и тут же шарахнулся назад. Там, у подножия ближайшей из куч, зарытый в тряпье, лежал человеческий скелет.
Не самое приятное соседство. Как это его белые косточки сразу в глаза не бросились? Скрюченный в три погибели, едва прикрытый тряпьем. Череп откинулся назад, в широкую желтую чашу и смотрит на меня черными глазницами. Широкие белые зубы… Зубы покойника выросли невероятной длины, едва не оторвав ему челюсть и полностью закрыв рот. Бедняга наверняка умер от голода… И последние дни прожил с вывихнутой нижней челюстью — раскрыть рот так широко просто невозможно.
Минут пять я дрожал от страха в углу, потом взял себя в руки. Ну не встанет же он, в конце концов, и не бросится на меня как голливудский вампир?! И кусаться ему уже не дано, и мяса на нем не осталось… Фантасты и мистики могут говорить все, что угодно, но никогда не поверю, чтобы скелет, даже трижды оживший, смог двигаться не имея мышц.
Кое-как уговорив себя выйти из заветного угла, я, обойдя покойника метра за полтора, приблизился к груде «сокровищ» и попытался найти что-нибудь полезное. В идеале — автомат Калашникова.
Автомата в груде, естественно, не было., Зато нашлась увесистая золотая хреновина, нечто среднее между царской «державой» и гвоздодером. Украшенная мелкой вязью полусфера плавно перетекала в узкую, слегка изогнутую лопатку длиной в руку. Взяв найденный «инструмент» в руки я отправился изучать вход.
Отлитая из матовой стали дверь оказалась вогнутой. Причем под довольно большим радиусом. Открывалась она вовнутрь, и до неприличия плотно прилегала к каменному проему. Всунуть в нитеподобную щель между дверью и стеной толстую лопатку оказалось нереально. Бритвенное лезвие — можно, но бритвы в этом мире у меня не имелось. Я отступил, размахнулся «инструментом» и несколько раз ударил полусферой в районе задвижки — была там на камне характерная царапина. Дверь даже не звякнула! Она явно выдержала бы даже прямое попадание гаубичного снаряда. А вот на «державе» после ударов не осталось ни малейшего следа от рисунка, и да простят меня археологи всех времен и народов.
Пришлось перейти к окну. За мелкой металлической сеткой виднелись толстые прутья… Да и размер у окна не мой. Тесное, не пролезть. Пожалуй, тюрьму эту делали на совесть, с расчетом на умников вроде меня… Но стены я все равно простучал. Ничего. Правда, во многих местах на камнях были явные следы зубов. Я невольно покосился на покойника. Может это он зубки сточить пытался? Но для этого они должны быть прочнее стали!
Будем надеяться, он не оживет, когда петухи откукарекают полночь…
Однако выхода обнаружить пока не удалось. Я вернулся к куче золотого хлама и попытался найти более приличное оружие. Меч, шашку, копье, ольхон или хотя бы перочинный нож… Тщетно. Ничего ценного. Единственной удачей оказалась находка кожаной рапсодии. Видимо, она служила воинским доспехом — толстая грубая кожа, бронзовые наплечники, широкая овальная пластина с изображением оскаленной пасти на груди. Там же нашелся и широкий ремень с пряжкой, больше похожей на сильно сплющенный рыболовный крючок.
Вновь подобрав тяжелую «державу» я уселся на пол рядом с дверью. В моем положении самое лучшее — дождаться, пока принесут пайку и попробовать треснуть «кормильца» по голове. Может, повезет.
Из окна послышались голоса. Мужские.
Боже мой… Тхеу… Как она там, что с ней?.. Женщина, которая рискнула довериться мне, помочь… Накормила, одела. Разделила со мной ложе. Что мог я дать ей взамен? Не сумел даже защитить… Передо мной, как наяву, заблестели голубые глаза с карими лучиками… Что может сделать мужчина для женщины? Я не сделал ничего. Слушал ее крики бессилия и трясся от страха. Мерзавец, подлец, трус!
Пальцы невольно крепче сжали «инструмент». Войди кто-нибудь — вколотил бы по плечи в пол без малейших колебаний… Но никто не шел. И даже голоса за окном смолкли…

* * *

— Хорошая водочка, жалко мало.
— А-а?
— Не в то горло пошла? — забеспокоился Капелевич. — Что-то у тебя взгляд стал безумный…
Он наклонился и похлопал меня по щекам. Только после этого я понял, в каком мире нахожусь.
— Гриша, сколько времени?
— Девять.
— Только девять? Слушай, а я никуда… Ну, вот сейчас… Никуда не исчезал?
— Что-о? Игорек, ты тормозухи случайно не глотнул?
— Нет. — Я встал, огляделся. Все как обычно… Только не выходят из головы светлые голубые глаза с карими лучиками. — Гриша, ты никогда не задумывался, зачем женщинам нужны мужчины?
— Во, это уже вопрос здорового человека, — облегченно засмеялся Капелевич. — Отвечаю. Мужик существует для дамского удовольствия.
— Тут ты не прав, Гриша. Получать удовольствие она может и так. Женщина может зарабатывать, как мужчина, она может сама родить и вырастить ребенка, она может одна вести дом. Но она не способна его защищать. Мужчина всегда был, есть и будет сильнее. И должен суметь защитить ее даже ценою жизни.
— Да ты с ума сошел, мой мальчик, — испугался Капелевич. — Какая защита? Что за антизаконные поползновения?! Ты был на выборах? Голосовал? Вот и следуй решениям выбранного тобой правительства. А оно подобные выходки запрещает! Никогда никого защищать не смей! Даже самого себя.
— С чего ты взял?
— Согласно закона. А по закону ты не имеешь права владеть оружием. Даже холодным.
— Ты передергиваешь, Гриша. Владение оружием запрещено только для того, чтобы им не мог завладеть преступник…
— Игорек, если тебе запудрили мозги, то не надо пересыпать пыль в мою черепушку. Законодательный запрет имеет значение только для законопослушных граждан! А преступникам и бандитам на него плевать! Как ты собираешься самостоятельно защищать жену от вооруженного бандита?
— В милицию позвоню… — не очень уверено ответил я.
— Crazy… Защитить себя человек может только сам! Всем остальным на это плевать. Милиция просто оприходует твой труп и попробует поймать конкурента.
— Какого конкурента?
— Неужели непонятно? Безоружные люди являют из себя безопасную аморфную массу, которую легко грабить и давить. И в этом святом деле уголовники составляют правительству конкуренцию. Вот потому их и ловят. А вовсе не для того, что бы тебя, сирого, спасти. Право на самозащиту ты получишь только тогда, когда выберешь правительство, желающее иметь полноценный народ. А до тех пор мужчина будет иметь значение только как игрушка для дамских развлечений. Вопросы есть?
— Есть.
— Оставь их при себе… — Капелевич поднялся на носочки и повел носом. — Сюда директор идет! Чао…
Он ловко метнул пустую бутылку в приоткрытый шкаф и юркнул в дверь.
А я полез под машину и в очередной раз накинул ключ на гайку рессорного пальца. Потянул. Она звонко щелкнула и пошла по резьбе. А буквально через минуту после того, как я выбросил свинченную гайку из-под машины, в гараж зашел директор. У Гриши либо нюх, как у трюфельной свиньи, либо интуиция, как у песчаного скорпиона.
Гладко выбритый Сергей Михайлович, в неизменном костюме и бежевой рубашке с галстуком, по-хозяйски прошелся вокруг «Латвии», постучал пальцами по треснутой фаре, потом наклонился и стал наблюдать, как я выбиваю рессорный палец.
— Опять втулки за свой счет покупать пришлось, — немедленно завел я свою любимую пластинку, — и ремкомплект для карбюратора. Вы мне чеки оплатите?
— Ты же знаешь, нет у нас на счету денег.
Еще бы не знать! Три месяца зарплату не платят! Если бы не удавалось на микроавтобусе подхалтурить, уже бы давно ноги протянул. А раз машина кормит, то и запчасти к ней прикупить не грех… Интересно, а как нянечки выживают?
— Резину давно пора менять. Таких денег у меня нет.
— Придумаем что-нибудь. — Он задумчиво почесал свой нос. — Ты главврача нашего знаешь? Галину Павловну?
— Нет.
— Плохо. Ну да ладно, увидишь. Ее на курсы направили. Надо будет забирать в два часа из Комитета по здравоохранению. В течении недели. Понял?
— Сделаем.
— Вот и хорошо.
Сергей Михайлович ушел, и сразу после его ухода резко разболелись зубы. Сразу все. Ладно бы те шесть, которые вчера залатали, или хоть те, что остались нелечены, так нет — боль пульсировала и в передних зубах, и в резцах, и в коренных, и даже в тех трех, что давно не существовали, брошенные в миску стоматолога. Временами острая резь сливалась в единое целое, захватывающее нижнюю и верхнюю челюсть, временами докатываясь до глаз, отчего начинали течь крупные холодные слезы. Хорошо хоть на протяжении дня меня больше никто не трогал.
Втулки удалось заменить только к восьми вечера. Челюсти болели так, что хотелось выть на луну. Дома я не раздеваясь залез в постель и спрятал голову под подушку. Выспаться, естественно, не удалось. А к утру зубы начали выпадать…
На работе я первым же делом побежал в Гришкин кабинет, но он, паразит, именно сегодня ухитрился сесть на больничный. Пришлось с Терентий Палычем ехать на Аптекарские склады сдавать посуду. Болеть стало меньше, но зубы сыпались, как иглы с новогодней елки. И я смирился с тем, что придется делать искусственные челюсти.
К двум часам, когда настала пора забирать главврачиху, зубов не осталось совсем. Зато и болеть было нечему. Я даже довольно бодро поболтал с Галиной Павловной — милой женщиной лет сорока, люто ругающей начальника Комитета здравоохранения Корюкина за дурь.
Сюрприз меня поджидал вечером. Когда я забирался под одеяло, гадая, приснится долина охотников, или нет, челюсти снова стали ныть. Я шевельнул во рту — языком, и ощутил, как из десен проклюнулись остренькие кончики новых клыков…

Глава 6
Прогулка при луне

Приснилась мне Леночка Тельная, бывшая одноклассница. Но во сне она почему-то оказалась пилотом истребителя-перехватчика, и активно учила меня летному делу. Я сидел на крыле и пытался заглянуть в кабину, а Леночка тем временем выписывала фигуры высшего пилотажа. Короче, обычный ночной бред. Легче даже на душе как-то стало. И проснулся я отдохнувшим, свежим, за пять минут до звонка будильника. Все было прекрасно. Вот только десны слегка ныли… и из них высовывались крепенькие макушки новорожденных зубов.
На работе я сразу рванул в медкабинет, но Гриша Капелевич на работу все еще не вышел.
Должен честно признать, что появление новых зубов травмировало мою нежную душу намного меньше, нежели выпадение старых. Поэтому отгула я, как задумывал, брать не стал. Прокатил директора до совхоза «Шушары», сделал две ходки «налево», пока он договаривался о дешевой картошке для дома престарелых, и даже успел купить у местного самосвала двадцать литров бензина со скидкой примерно на треть. Потом привез из Комитета Галину Павловну.
А зубки тем временем росли. Бодро, уверенно, ничем не отвлекаясь. К вечеру они по размеру ненамного отличались от нормальных. А к следующему утру вымахали заметно больше нормы. И продолжали расти.
Когда я остановился за Елисеевским магазином, зубы снова начали болеть.
Галина Павловна выскочила из коричневого здания Комитета по здравоохранению злая, как голодная собака.
— Игорь, ты знаешь, что Корюкин опять придумал? — зарычала она, едва сев в машину. — Он решил отменить «скорую помощь»!
— Как это? — из вежливости спросил я, разворачиваясь в сторону Фонтанки, и зубы моментально отреагировали на звуковые колебания резкой болью.
— Он решил посадить туда вместо врачей парамедиков! Представляешь?
Нет, не представлял. Для меня важнее было справиться с резью в челюстях. Такое ощущение, словно кто-то тупым долотом выстукивал в деснах лунки под новые посадки. Хотелось закрыть глаза, съежиться и громко завыть. А надо было смотреть на дорогу, пропускать машины, едущие по главной дороге, следить за светофорами и объезжать ямы.
— Ты знаешь, кто такие парамедики? Это недоучки, которым объясняют: если у человека болит голова, делайте укол из синей упаковки, если ноги — то из зеленой. Если живот — из желтой. Они заведомо ничего не понимают в медицине! А при аппендиците и воспалении легких, между прочим, половина признаков совпадает. Что-то больной недоговорил, что-то доктор недопонял, и готово — получите труп вместо излечения! У нас что, врачей не хватает? У нас же их больше, чем в любой стране мира!
Челюсти полыхнули огнем, и я с трудом не поддался соблазну вдавить педаль газа и влететь мордой под несущийся в правом ряду «Камаз». Секунда ужаса, хруст, металла — и никаких болей… Нет, наоборот, пропустив пешеходов, я очень осторожно вывернул на набережную и, не разгоняясь больше сорока километров в час, покатил в сторону моста Ломоносова. Пламя, разгоревшееся во рту медленно, словно лава, растекалось по телу, отчего, казалось начинали закипать мышцы, пузыриться кожа, раскалываться кости и плавиться суставы, оно заползало в голову, грозя смести все мысли, превратить содержимое черепной коробки в пароходную топку, сжечь все существо человеческое — все желания, память, навыки, привычки, превратить все с единый спекшийся комок шлака, и от всего этого кошмара хотелось, сжать с силой виски и завопить от бессилия…
Включить указатель левого поворота, пла-авное нажатие на педаль тормоза, воткнуть пониженную передачу. Пропустить психа на «Тойоте», пусть его кто-нибудь другой задавит. Теперь медленно отпускаем педаль сцепления и нежно нажимаем на газ, поворачивая руль.
Одному богу известно, каких сил мне стоило сохранить очаг спокойного сознания во взбесившемся от боли мозгу и предельно аккуратно доехать до Звенигородской.
— Игорь, нам в среду, на следующей неделе, детишек из детского дома надо привезти. С Новоизмайловского проспекта. Сделаешь? — спросила, выходя, Галина Павловна.
— Нет проблем, — сумел я выдавить судорожную улыбку.
— Тогда до завтра?
— До свидания…
До сих пор не представляю, как мне удалось открыть ворота гаража, загнать машину на шпалы, отключить массу. Только заперев створки я закинул к потолку голову, распахнул пасть и громко, изо всех сил заорал.
— А-а-а-а!..
Стало немного легче. Я несколько раз быстро присел. Двадцать приседаний заменяют таблетку аспирина. После двух таких «таблеток» мне удалось более-менее взять себя в руки и переодеться. Открылась дверь, заглянула Вика из столовой на первом этаже.
— Игорь, что случилось?
— Молоток на ногу уронил, — соврал я.
— Предупреждать надо. У меня из-за твоего вопля две бабки компотом подавились, и одна котлетой. Еле откачали.
— Хорошо, предупреждаю: через десять минут снова будут вопли.
Выражение розового, распаренного Викиного личика стало озабоченным.
— Что, опять молоток уронишь?
— Рессору уроню. Причем на ту же ногу.
— Ага… — выражение озабоченности сменилось задумчивостью. — Пойду, скажу, что ты новый магнитофон проверяешь…
Дверь закрылась. Я, опираясь на стул, несколько раз быстро отжался, потом несколько раз присел и, наконец, громко, от всей души, заорал. Боль озадаченно отступила. Во всяком случае, до дома доехать смогу… Я запер гараж и бодрой трусцою побежал на метро.
К моменту прихода домой рассудок окончательно отключился. Это видно хотя бы из того, что я отказался от «чистых», биологических методов борьбы с болью и сожрал упаковку анальгина из маминой аптечки. Самой мамули дома не оказалось — ушла на теннис. Хорошо быть пенсионером.
Огненная резь сконцентрировалась в зубах. Она вспыхивала в такт ударам сердца, разгораясь сильнее и сильнее, и не удавалось спрятаться от нее ни под одеялом, ни под подушкой. Не удавалось залить ее холодными струями душа, сбить приседаниями или подтягиваниями на турнике. Совершенно взбесившись, я вцепился зубами в угол стола, прожевал колкую прессованную фанеру, выплюнул.
Зубы хотели есть, жрать, хавать, они били голодом по мозгам, словно паровой молот, и я бессильно и злобно рычал, как загнанный в ловушку матерый волк.
Течение времени не воспринималось совершенно. Не могу сказать, был еще вечер или уже заполночь, когда пылающее в сознании пламя выгнало меня на улицу.
Пожалуй, даже не меня. Я просто присутствовал в своем теле, наблюдал за происходящим со стороны, выдавленный в угол непереносимой болью…
Двор у нашего дома. Темнота. Светит только три фонаря из пятнадцати. Чавкающие под ногами листья. Черные скелеты деревьев. Ни единого человека. Ноги быстрым неслышным шагом несут по широкому кругу. Запахи… Кто-то жарит курицу, кто-то варит бульон. В подвале, за узким окном прячется кошка… Две кошки… А здесь только что прошла женщина… И у нее были месячные… Из горла невольно вырывается рычание.
Тень в соседнем дворе! Мужчина. Пожилой. Один. Выгуливает собаку…
Ноги мчат тело вперед.
Мужчина входит в пятно света под фонарем и превращается из тени в обычного пенсионера: мятые брюки, драповое пальто, очки в пластмассовой оправе. Огромными прыжками бросается навстречу ротвейлер.
— Фу-у! Ко мне! — доносится крик собачника.
Прыжок!!! Не ротвейлера — пес в считанных шагах внезапно затормозил, неестественно отгребая сильными лапали по мокрому асфальту. Прыгнуло мое тело. Совсем рядом с ухом лязгнули клыки, раздался скулящий вой. Я ощутил, как хрустнули под сомкнувшимися челюстями шейные позвонки и привычным инстинктивным движением дернул головой в сторону, ломая добыче позвоночник. Рот наполнился свежей, парной кровью, блаженная истома прокатилась по телу, смывая боль, усталость, сводя все мышцы непередаваемым наслаждением…
Господи, хорошо-то как!!!
Разве можно сравнить с чем-либо такое наслаждение?.. Наркотики, вино, женщины — ничто…
Пошатываясь от удовольствия, я отшвырнул в сторону высосанную собаку, потряс головой. Собачник, желтый от электрического света, застыл на месте с отвисшей челюстью и громко икал, вытаращив глаза.
— Почему собака без намордника? — заявил я тоном разгневанного ветерана, развернулся и побрел домой.

* * *

Приснится же такое! Я сладко зевнул, потянулся под одеялом изо всех сил, до хруста в суставах, и приоткрыл глаз. Опять проснулся на пять минут раньше времени. И опять отлично отдохнул! Мяукнув от полноты чувств, я откинул одеяло в сторону и опустил ноги на пол… И прямо перед носом ясно увидел скушенный край стола…
Только растерянностью можно объяснить то, что я присел рядом со столешницей и примерился зубами к следам укуса. Совпало четко…
Бред ведь, правда?
Я лег на пол и вытащил из-под кровати одну из дощечек, оставшихся со времен ремонта шкафчика в туалете. Примерился, в душе сознавая полный идиотизм своего поступка, и вцепился в нее зубами… Кусок деревяшки, без ощутимого сопротивления, отделился и остался у меня во рту… Вынув его, я пару минут рассматривал следы своих зубов, пытаясь понять смысл происходящего, а потом снова впился в дощечку клыками. Зубы щелкнули, кусок дерева остался во рту.
Бред!
Взгляд упал на торчащий из доски шуруп… Клац — и он скушен у самого основания.
Бред.
Такого не бывает!!!
Не знаю, чем кончились бы размышления, но звон таймера погнал меня на работу… Завтракать не стал. Есть совершенно не хотелось.
На работе, переодевшись, я подкрался к верстаку, осторожно огляделся, затем взял болт-шестерку с сорванной резьбой, и осторожно сжал зубами… Разжевать его в мелкий порошок удалось без труда. Я сплюнул и пошел искать Терентий Палыча. По пятницам мы ездим на ЦФБ за лекарствами.
Вечером, ползая под передней подвеской со смазочным шприцом, я почувствовал, как качнулась машина под тяжестью забравшегося в салон человека, и услышал бодрый, знакомый голос:
— Вылезай, рулилка, рабочий день давно кончился!
— Ты где шлялся, бездельник? — крикнул я Грише, загоняя нигрол в масленку левого кулака. — Почему тебя три дня не было?
— В городе бушует эпидемия, злостно скрываемая руководством мэрии! Я едва не пал жертвой борьбы микробов за существование. Схватка была долгой и кровопролитной. В том смысле, что в поликлинике дважды кровь на анализ брали. Когда предприняли третью попытку, пришлось сдаваться и признавать себя здоровым. Теперь, как честный ленинец, несу болезнь в массы. Вылазь, рабочий день кончился. Ты нарушаешь кодекс законов о труде.
— Сейчас. — Я ткнул шприцем в последнюю масленку, вылез из-под микроавтобуса и пошел переодеваться.
— Давай, Игорек, помянем светлую память Капитон Тихоныча, который не перенес очередного посещения нашего сортира. Чего ты хихикаешь? Туалет, между прочим, для сердечников самое что ни на есть смертельно опасное место. Мрут они на горшках как мухи. Совершенно серьезно говорю. Пойдет инфарктник, не к столу будет сказано, посрать, поднатужится… а сердечко-то слабенькое… Брык, и можно забирать.
Он с хрустом свернул пробку на бутылке и плеснул водку в стакан.
— Хороший был мужик. Не зануда. Пусть ему земля — пухом. — Капелевич проглотил водку, обиженно крякнул, поморщился. Потом снова налил стакан и протянул мне. — Давай, Игорек.
Я взял в шкафу пустую бутылку, набрал в нее воды из-под крана. Взял приготовленный мне стакан, залпом выпил, запил водой…

* * *

Камень приятно холодил спину, но влажный жаркий воздух, медленно текущий из окна, грозил быстро нагреть камеру до температуры духовки. Золотая палица оттягивала руку. Ноги онемели..
О-о, дьявол… Что это? Опять?!
Я встал, подошел к окну. Шум водопада, шелест листвы. Видимо, недалеко от тюрьмы растет дерево. Стена, выходящая на улицу, была заметно теплее всех прочих.
Опять горная долина… Правда, со времени последнего визита я успел немного успокоиться.
Скелет продолжал лежать на своем месте. Хотя, конечно, ему никуда идти не нужно. Я присел, осмотрел его нижнюю челюсть, практически оторванную невероятно разросшимися зубами. Провел языком по своим. Похоже, мне подобная участь не грозила. Мои резцы не выросли ни на миллиметр с тех пор как я загрыз… Не стоит обманывать самого себя — это был не сон. Я действительно загрыз эту псину! Нехорошо? Пусть в меня бросит камень тот, кто ни разу в жизни не съел ни одной котлеты! А я всего лишь сам сделал ту грязную работу, которую большинство предпочитает передоверять мясокомбинатам. Человек — это хищник, и против природы не попрешь…

* * *

— Отсутствие мяса в пище приводит к умственной и физической деградации, как утверждают американские ученые, — решительно подтвердил Гриша Капелевич, выпил и продолжил: — Именно поэтому вегетарианство так активно проповедуют почти все религиозные секты.
Он снова наполнил стакан и протянул мне.
— Давай, за покойников три раза пить положено.
Я даже не успел удивиться тому, что снова нахожусь в гараже. Просто выпил, — и снова уставился на сверкающий белизной скелет. Занимательный эффект от обычной русской водки! Хотя, конечно, какой интерес оказываться каждый раз за решеткой? Вот если бы меня куда-нибудь в эмирский гарем закинуло…

* * *

Перед глазами мелькнул след зубов на стене. Я присел, пригляделся. Потом осторожно скребнул резцами рядом. Кусать прямую стену оказалось весьма неудобно, но зацепиться удалось. Рот наполнился мелкой каменной крошкой, на стене остался четкий след. Неплохо. Есть смысл продолжить эксперименты. На палице след укуса впечатался глубоко и ясно. Но золото — металл мягкий. А вот как насчет двери?
С дверью фокус не удался: ее вогнутость не позволяла даже зацепиться зубами за поверхность. Тюрьма действительно строилась именно для таких умных, как я. Интересно, сколько нужно времени, чтобы прогрызть в стене лаз, достаточный для бегства? Лет десять, наверно…

* * *

— Что-то ты погрустнел, Игорек.
— А-а? — я вздрогнул, огляделся. Ну да, естественно. Каретное помещение дома престарелых… Гриша Капелевич принимает очередной стакан. Помнится, я что-то от него хотел?
— Слушай, Гриша, ты не посмотришь мои зубы?
— Какие вопросы?! Приходи в понедельник в кабинет…
— Нет, ты просто посмотри, вдруг что интересное скажешь?..
— Интересное? Ладно, разевай хайло.
Я повернул голову к свету и открыл рот. Гриша с минуту рассматривал его содержимое, потом сел на место, налил стакан и немедленно выпил.
— Ну, ты можешь сказать, что все это значит?
Вместо ответа Капелевич заглотил еще стакан.
— Гриша, очнись!
— Jesus Christ… Игорь, послушай моего совета… Никогда и никому не показывай своих зубов.
— Почему?
— Goddamn! Если их кто-нибудь увидит, все оставшуюся жизнь ты будешь работать экспонатом в исследовательской клинике!
— Но ты можешь объяснить, откуда они взялись такие?!
— Этот вопрос будут задавать тебе. С утра до вечера. Возможно, с помощью дыбы и электрошока.
— Постой. — Я поднял с пола оброненный крепежный болт, откусил половину, старательно разжевал и сплюнул опилки на пол. — А такое с кем-нибудь бывало?
— Это фокус, да? — неуверено спросил Капелевич, забрал у меня уцелевшую шляпку болта и внимательно осмотрел. Вместо ответа я забрал у него остатки болтика, закинул в рот и разжевал.
— Все понятно, — совершенно спокойно сказал Гриша. — Просто я слишком рано вышел с больничного.
Он прямо из горла допил остатки водки, закинул бутылку в мусорный бачок и, покачиваясь, пошел к дверям.

Глава 7
Встреча

Не люблю выходные. Не умею ими пользоваться. Раньше, когда мы с одноклассниками еще держались вместе, всегда находилось развлечение. Устроить праздник в честь дня рождения, красного дня календаря, а то и православной даты, или пойти на дискотеку. Иногда ездили толпой за город, иногда устраивали танцы у Мишки Корнеева под окнами. Магнитофон у него мощный — колонки на подоконник поставим и внизу, на асфальтированной площадке, пляшем. Полквартала собиралось.
Но почти сразу после армии компания стала редеть, как под пулеметным огнем. Ребята женились и оседали по своим «пещерам». Их удавалось вытащить только в редких случаях, а тех, у кого рождались дети, оставалось смело вычеркивать из списка раз и навсегда. Кто-то переехал, кто-то уехал.
В конце концов я остался один. Жениться за компанию, только потому, что все остальные уже «осели», я не испытываю ни малейшего желания, и потому являюсь желанным гостем на всех праздниках. Каждый раз меня пытаются познакомить с новой «хорошей девушкой». Но это — по праздникам. А по обычным выходным приходится куковать одному.
Маманя аж с пятницы на все выходные убегает на теннис. Интересно, что там делать двое с половиной суток? Впрочем, это ее личное дело. Поднимала она меня одна, и если теперь, выйдя на пенсию, мама желает развлекаться игрой в мячик, то не собираюсь этому мешать. И уж тем более — навязывать свое общество.
Выходные.
В субботу навел порядок в своей комнате. Подмел пол, вытер пыль. Разложил по своим местам разбросанные за неделю вещи. Нашел в шкафу залитые кровью пододеяльник и простыню. После недолгой борьбы со своей природной жадностью решил выбросить — отстирать все равно невозможно. Долго смотрел телевизор. Потом два часа отмокал в ванне и, наконец, лег в постель.
В воскресение, как назло, проснулся на час раньше обычного. Выпил кофе. Принял душ. Посмотрел телевизор.
А ведь действительно, в семейной жизни есть свои преимущества: скандал бы сейчас жене устроил, она бы посуду побила. Потом бы полдня мирились и следы боев уничтожали. Тихое семейное счастье. Рука невольно потянулась к записной книжке. С кем там меня пытались случить в последний раз?
Джю-юди… Тьфю, одно имечко чего стоит… Была бы в этом мире Тхеу…
Некоторое время я пытался справиться со внезапным соблазном, но в конце концов сдался, набросил на плечи куртку, добежал до ближайшего ларька, купил бутылку лимонада и банку водки, благо теперь это не проблема, вернулся домой, налил себе полный стакан, выпил в несколько глотков, и даже успел плеснуть в рот немного лимонада…

* * *

В камере было душно. Узкое окно, ни единого дуновения воздуха. Яркий ромб солнечного света сиял на полу рядом с грудой «сокровищ». Золотая палица с четкими следами зубов продолжала оттягивать руку… Но между ею и черепами ублюдков, захвативших Тхеу, не меньше полутора метров каменной стены.
Но не может быть, чтобы не нашлось выхода!
Итак, что мы имеем? Камера, построенная явно с расчетом на таких «зубастиков», как я. Вогнутая дверь, которая наверняка открывается вовнутрь. Изнутри ее не выбить. Слишком узкое для человека окно. И к тому же затянутое сеткой. Если ее порвать, ночью комары зажрут. «Сокровищница» и «сторожевой дракон». Теперь я понимаю, что это значит.
О минусах хватит. Теперь о плюсах. Плюс один — крепкие зубы.
Вывод — найти слабую точку узилища, к которой можно приложить эти самые зубы.
Стены отпадают — слишком толстые. Через окно не выбраться, все равно в камне ход выгрызать надо.
Дверь… За нее даже не зацепиться… Но у каждой двери есть свое слабое место — замок. Он конечно, с той стороны, но…
Я присел на пороге, внимательно осмотрел стену рядом с ней. Любую дверь время от времени пытаются закрыть с выдвинутым язычком замка… Вот они, царапины на стене от засова. Царапины не длинные, значит засов выдвигается от силы на десять сантиметров. А это уже отнюдь не полтора метра.
Я опустился на колени, зачем-то понюхал стену, а потом вгрызся в царапину зубами. Рот наполнился слюной и каменной крошкой, душа загорелась торжеством… Скоро я выйду отсюда… Выйду.
Через пару часов кропотливого труда стало ясно, что запор не так податлив, как хотелось бы. Выжрав лунку глубиной всего в два сантиметра, я уже не мог работать дальше — зубы у меня, увы, не выдвигаются. Пришлось обгрызать камень вокруг, но выигрывался при этом от силы сантиметр. Сам собой получался эффект вогнутости — такой же, как у двери. Часов за пять удалось углубился примерно на четыре сантиметра. Причем в глубину стены, а не в сторону затвора. Я просто выгрыз лунку рядом с дверью… Сдаваться я не собирался, просто сильно устал. Будь на моем месте крыса — уже сточила бы резцы до основания.
С улицы доносились голоса. На миг показалось, что я узнаю плач Тхеу. Щемяще заныла душа… может, мерещится? Что они с ней делают, подонки! Тоска пропала и вместо нее душе билась злоба бессилия — уж лучше бы меня тогда убили! Я доберусь до них, все равно доберусь!

* * *

Постель. Чистая мягкая постель. На таймере — 14.00. Отлежавшись пару часов я вышел на кухню, сварил большую чашку кофе. А потом допил водку.

* * *

Голоса явственно приближались. Подняв палицу — теперь ни один, самый искушенный искусствовед, не различил бы на этом искусанном, мятом куске золота следы изящного рисунка — я пристроился рядом с дверью и затаил дыхание. Сейчас кто-то схлопочет по черепушке… Увы, в камеру так никто и не вошел. После почти часового ожидания пришлось смириться с мыслью, что про меня забыли. Но ничего. Теперь у меня было чем заняться.
На этот раз я работал более целенаправленно и толково, стараясь расширять выемку по вертикали и по направлению к двери. Скоро нос и левая щека оказались в кровь разодраны о камень, но самая глубокая часть выемки сдвинулась в нужную сторону сантиметров на десять. Никогда не думал, что работа челюстями может так утомлять: решив пару минут отдохнуть, я провалился в глубокий сон без сновидений…

* * *

который грубо разорвал визг таймера и грохот кулака.
— Эй, — стучала мамочка в стену, — ты собираешься выключать этот чертов будильник или нет?
Значит, настал понедельник.
Дошлепав до ванной, я открыл холодную воду, ополоснул лицо и взглянул на себя в зеркало: никаких ссадин на лице не имелось. Отражение скривило губы в презрительной усмешке: «Игорек, ты слишком серьезно относишься к ночным кошмарам. Не стоит путать явь и видения!» Рука привычным, доведенным до автоматизма движением выдавила из тюбика немного зубной пасты и стала елозить щеткой во рту. Хорошие зубы. Здоровые. Крепкие.
Я резко сжал челюсти — пластмасса хрустнула — и выплюнул обломки зубной щетки в раковину. И это уже было не видением… А Долина охотников? Тхеу? Ее голубые глаза с карими лучиками? Сон? Явь? А ее слезы? Невольно сжались кулаки… Чтобы это ни было, галлюцинация, иное измерение, пьяный бред, дурное кино — но я выберусь в нем из тюрьмы! И отправлю на тот свет хоть одного ублюдка!
У реальности нашего мира есть один характерный признак: как бы ты ни желал совершать подвиги или зажигать звезды, но звучит звонок — и хочешь, не хочешь, а надо идти на работу.
Если кто-то думает, что может безнаказанно почти целый день грызть каменную стену — даже во сне — то он глубоко ошибается. Лично у меня примерно к полудню в зубах безжалостно запульсировала огненная боль. Да с такой силой, что на Галину Павловну по дороге из Комитета я откровенно зарычал.
В пять вечера обжигающий пульс уже стучал по всему телу, жидким пламенем разливаясь по жилам, скручивая мышцы и выжигая рассудок. Совершенно обезумев, я бросился в Гришкин кабинет, выкинул из кресла какую-то бабку, плюхнулся на ее место, открыл рот.
Гриша только изумленно приподнял брови. Потом взял в руки зеркальце и щуп, и углубился изучение моей пасти. Минут через пять пожал плечами:
— Ни одной дырки. Ни одной подозрительной пломбы. И вообще ни одной пломбы. Все в порядке.
— Болит… — выдавил я.
— Не может такого быть! — категорически заявил Капелевич, и запнулся, увидев как от боли из моих глаз покатились слезы. — Хочешь еще посмотрю?
— Дай… болеутоляющего… — каждое слово давалось с трудом. С каждой секундой рвались последние ниточки, которые позволяли рассудку управлять телом.
— Поверь специалисту… — Гриша Капелевич отошел к своему столу, достал из ящика литровую бутылку водки. — Снимает боль, нервное напряжение, обладает снотворным действием. И никаких побочных эффектов!
Не дожидаясь конца очередной Гришиной лекции, я вырвал у него из рук бутылку, открыл, и стал пить прямо из горла, не ощущая вкуса.

* * *

В камере, вдобавок ко всему, было еще и жарко. Это оказалось последней каплей. Тяжелый поток боли порвал последние нити, отшвырнул сознание прочь и овладел телом. Я катался по полу, орал, хрипел, рычал, кидался на стены, глотая крошку, бился головой о дверь. Перед глазами качалась кровавая завеса, нетерпимый голод выворачивал душу наизнанку, рвался на волю.
А потом открылась дверь.
Кто-то с криком упал на пол, дверь мгновенно захлопнулась. Словно кнут, ударил по оголенным нервам запах плоти, мяса, крови. Еды.
Это не я! Тело…
Зубы взорвались злобной силой, метнулись вперед, рванув за собой тело. Она вскрикнула, шарахнулась назад, закрывая лицо ладонью.
Зубы впились в горло.
Сладостный, освежающий, благотворный поток крови хлынул в рот, омывая от бешенства утомленное тело. Я даже застонал от неимоверного наслаждения, завыл, вскинув к потолку окровавленное лицо… И только потом понял, кто эта женщина.
Она уже не могла слышать моих слов, видеть моих слез. Да, плакать позорно для мужчины, но я не мог сдержаться. Я вообще ничего больше не мог. Только сидеть, держа на коленях ее голову, гладить густые черные кудри и пускать слезу. И слушать, как заливаются за окном бурным смехом те, кто это все подстроил. Даже ненависти не было. Только пустота. Ни времени, ни боли. Пустота…

* * *

— Что, так болит?
— А? — в первый момент Гришу я даже не узнал. — Нет, не болит.
— Ну-ка, открой рот! Gesus Damn… — он отобрал бутылку, сделал несколько огромных глотков, положил ее мне на колени, прикрыл халатом и, покачиваясь, вышел вон из кабинета.
Не знаю, сколько еще я просидел в кресле, тупо таращась в стену. Но в конце концов встал — бутылка упала на пол и закатилась под стол — сполоснул лицо под краном в углу. Посмотрел на себя в зеркало. Открыл рот.
Вместо зубов торчали короткие гнилые пеньки.

Глава 8
Чегай из Небесного Города

Вернуться в Долину охотников не представляло ни малейшей трудности. Достаточно было достать из-под стола бутылку. Водка резко обожгла корни исчезнувших зубов, и я снова оказался в тюрьме. Голова Тхеу по-прежнему лежала у меня на коленях, из окна доносилось дебильное ржание. Но слезы уже пересохли. Я взял ее тело на руки, отнес к скальной стене, прикрыл тканями из кучи, затем засыпал золотым хламом, выбирая вещи полегче. Хотя ей, конечно, уже все равно.
Шум за окном стих. Похоже, для охотников мое поведение стало неинтересным. Тем лучше. Зубов теперь у меня не было, зато стремления вырваться прибавилось… Хотя нет. Зубы были.
Я бросился к скелету, схватил нижнюю челюсть, рванул к себе. С сухим шелестом опали ребра, откатился череп. А челюсть оказалась в руках. Осталось только упереть резцы в стену у двери и ударить сверху палицей. На пол посыпалось серое крошево. Как я сразу не догадался! Теперь ни нос, ни подбородок, ни щеки работе не мешали. Камень поддавался миллиметр за миллиметром. До темноты удалось пробиться почти на полпальца…

* * *

Пустую бутылку я сунул обратно в ящик стола, умылся, изведя почти все Капелевичевское мыло, вытерся его халатом и вышел, аккуратно прикрыв за собою дверь. По дороге домой купил три банки водки и бутылку лимонада.
Нетрудно было заметить: сколько бы времени я ни проводил там, здесь проходят считанные мгновения. Моего времени пребывания в долине охотников здесь ничто не ограничивает. И я не вернусь, пока не отомщу бандитам за все!
За ночь камень стен и пола здорово остыл. Влажный и холодный воздух лип к коже и оседал на стенах мелкими капельками, Комары, каждый размером с полспички, трудолюбиво гудя, настойчиво пытались пробиться сквозь оконную сетку и оставили свои попытки только с первыми утренними лучами. Явный признак принадлежности комариного племени к сонму нечистой силы. В белом ярком квадрате света капли воды на стене мгновенно обратились в пар. Я подошел, закрыл квадрат руками. Такое ощущение, словно макнул их в горячую ванну. Тепло от рук медленно потянулось по озябшему телу, уняло дрожь, сгладило легкий зубной зуд.
Согревшись, я снова взялся за палицу и челюсть. Благодаря хорошему вчерашнему заделу, теперь можно было приступать к выдалбливанию отверстия в глубину, за дверь, к язычку щеколды.
Спокойно, без нервов и излишней торопливости. Терпение — важнейшая человеческая добродетель, хотя и главный грех русского народа. Стучать под углом оказалось чертовски неудобно, но дело постепенно двигалось.
Камера тем временем заполнялась теплом. Квадрат света, постепенно вытягиваясь в ромб, переполз со стены на пол. Из десен проклюнулись и бодро ринулись в рост новые зубки. Надо признаться, что чего-то подобного я и ожидал.
С улицы донеслось жизнерадостное ржание, крики, голоса. Постепенно они становились громче, явственно приближаясь. За окном замелькали тени.
Уровень пола моей темницы был заметно ниже уровня земли — заглянет кто-нибудь, сразу на попытке побега застукают — поэтому я быстро сунул челюсть в груду сокровищ и присел у стены, поближе к двери, с унылым видом. Палицу спрятал за спину. Авось кто-нибудь сунется ко мне… Сразу по черепу получит! Будь их хоть тысяча! Однако в душу медленно закрался непрошеный холодок страха — забьют ведь, как мамонта. Но я твердо решил угробить из этих мерзавцев хоть одного. А если повезет, если опешат от неожиданного нападения — то и двоих.
Тело, то ли от страха, то ли от предвкушения схватки, покрылось ледяными мурашками, зубы — даром, что только проклюнулись — забились огненно-горячим пульсом. Но сидеть нужно было вяло и уныло, голову повесив, виски в отчаянии обхватив руками. Смотрите, сдался пленник! Заходите смело!
Щелкнул засов. Правая рука скользнула — за спину, обхватила рукоять палицы… В сокровищницу кубарем влетел и рухнул в угол голый мальчишка, а дверь за ним мгновенно захлопнулась. Я даже дернуться не успел.
Паренек мгновенно забился в угол, скрючившись до размеров дворняги, а в окне над ним замелькали краснорожие физиономии охотников:
— Давай, дракон! Завтрак подан! Королевская жратва! Ну, не спи! Возьми его! — некоторые даже попытались кидаться мелкими камушками, но сетка не позволила им такой роскоши. Голоса стали разочарованными. — Зубы еще не отросли. Ладно, зато с голоду не сдохнет. Потом еще кого подкинем.
Понуро свесив голову, я продолжал сидеть у стены, исподтишка разглядывая гостя. Такой же кудрявый, как и все здешние обитатели, но, как ни странно, коротко стриженный. Смуглый, но от запястий и до середины локтей кожа на руках светлая — почти как моя. Довольно щуплый, но и дохлятиком не назовешь. Скорее, просто недоросток.
Патлатые головы охотников исчезли. Не дождались зрелища, ублюдки. Несколько минут я прислушивался, потом негромко спросил:
— Как тебя зовут?
Парень втянул голову в плечи и промолчал.
— Понятно.
Я встал, положил палицу на плечо, сделал пару шагов к нему. Мальчишка съежился еще сильнее. Если бы камень был пористый — наверняка просочился бы сквозь щели. Откуда он взялся? На вечернем сборище поселка его не было…
— Тебе нравится сидеть голышом? Нет? — ответа, естественно, не последовало. — Иди, выбери чего-нибудь в этой куче барахла.
Парень последовал совету, осторожно прокравшись мимо меня вдоль стены. Совсем зашугали пацана охотники.
Я приподнялся на цыпочки и стал делать вид, что рассматриваю вид за окном. Сквозь узкую бойницу виднелась только изумрудная горная вершина и маленькое-маленькое облачко рядом с ним. Странно, раньше я думал, что горные вершины белы от снега, а эта переливается зеленью, словно подсвеченная лампочкой бутылка. Мальчишка тихо шуршал за спиной, выбирая одежду. Тхеу он потревожить не должен, она надежно укрыта золотыми побрякушками.
Как бы хотелось снова увидеть ее глаза, услышать голос… И как же я мог так глупо ее подставить?..
— Послушай, гость незванный, — повернулся я к мальчишке, — а почему у тебя запястья белые?
— Я из древнейшего рода властителей Че! Я Чегай-младший, из Великого Небесного Города Повелителя Вселенной! — парень выпрямился, грудь колесом, глаза сверкают, ни дать, ни взять — Киса Воробьянинов, которого небезызвестный Остап Бендер посылает побираться. В таком виде он выглядел лет на восемнадцать-двадцать, и нравился мне намного больше.
— Понятно, Чегай из Небесного Города. А здесь-то ты чего делаешь?
— Хотел пройти дорогой мужчин… Но вот… — парень несколько поник, но в угол, слава богу, больше не забивался.
— Прости мою необразованность, но что это за дорога мужчин?
— Ну, спуститься, как раньше. За мясом.
— Чегай. Ничего не понимаю… Объясни не торопясь. Чего-чего, а времени у нас предостаточно.
— Ну да… Ты же дракон… — он шмыгнул носом.
— Совсем сбрендил? Какой из меня дракон?
— Сторожевой… Меня ведь тебе… — стало ясно, что он сейчас заплачет. Только этого мне и не хватало.
— Из какого, говоришь, ты рода?
— Рода властителей Че. — отчеканил парень. Напоминание заставило его мгновенно осушить слезы.
— Отлично. А теперь расскажи мне все по порядку.
— А-а. Ну, значит… В общем… Ну, тогда еще. Ну, раньше традиция такая была. Мужчина из рода властителей. То есть, юноша. Ну, вот. Становясь мужчиной. Вырастая. Ну, чтобы юноша стал мужчиной, он должен был принести своим родителем мясо дракона из долины. Мясо давало родителям силу и здоровье. Мальчик только тогда мог считаться мужчиной, когда приносил родителям эту силу и здоровье. А его родители только с этого момента получали звание отца и матери. Этот обычай идет издревле. Чувствуя в себе достаточно силы и мужества, мальчик в медной ногне спускался по реке вниз, в эту долину, выходил в Долину Драконов и добывал мясо. А потом поднимался обратно в Небесный Город. Даже много лет спустя, когда в этот поселок стали приходить купцы со всего света, а границы власти Повелителя Вселенной раздвинулись далеко за горизонты всех сторон света, когда до Небесного Города была построена лестница, а через Горную Струю перекинут мост, юноши, по обычаю, спускались вниз в ногне и вместе с охотниками выходили добывать дракона. Так было всегда, покуда стоял Небесный город. Но около ста лет назад был убит последний дракон. После этого купцы перестали приходить в Небесный Город. Дикие неблагодарные народы границ перестали платить дары Повелителю Вселенной. Настал голод…
— Да, — усмехнулся я, — лихо драконы отыгрались за свое истребление.
— Да. Драконы своим исчезновением лишили мир справедливости и равновесия. Плебейский сброд из поселка вообразил себя равным властителям, и попытался захватить Небесный Город. Но мудрость Повелителя Вселенной одолела силу сумасшедшей толпы. Мы сбросили в Горную Струю все запасы мозга дракона, которые только были в Городе, а следом спустились воины. Души охотников блуждали по путям Смерти, а карающие ольхоны властителей обрушивались на их недостойные головы. А когда сражение кончилось, воины сожгли лестницу и обрушили мост. Это была великая битва. Из двухсот воинов вернулось в Небесный Город только три десятка человек. Много древних родов оборвали свою нить после этой битвы. И с тех пор мальчики больше не спускались в Поселок.
— А ты тогда откуда взялся?
— Иногда рождаются достаточно смелые воины, которые хотят повторить подвиги своих предков. Они садятся в ногну и спускаются вниз по реке. Но за последние сто лет только четверо из двадцати семи смогли вернуться в Небесный Город… — он опять хлюпнул носом, но взял себя в руки.
Теперь все стало на свои места: паренек решил доказать, что он настоящий мужчина. Решил утереть нос всем тем, кто дразнил, обзывал и считал слабаком. Доказал. Сидит теперь со мной в одной камере.
— Кстати, ты говорил тут на счет дракона. Что это значит?
— Сторожевой дракон. Это древний обычай. Человеку дают порошок из зубов дракона, и сажают в хранилище драгоценностей. На второй день у человека начинают расти зубы дракона. Он теряет разум, и начинает жить как дракон. Он истребляет все живое, до чего только может дотянуться. В такое хранилище не сунется ни один вор. А еще сторожевых драконов кормят… — голос его дрогнул. — Кидают в хранилища преступников. И драконы их…
Чегай сбился и замолк, а я невольно провел языком по крепеньким клыкам, торчащим из десен.
— А если хозяин захочет взять что-нибудь из своей кладовки?
— Зубы дракона растворяются в человеческой крови. Если сторожевой дракон сожрал свою жертву, то в этот день можно его больше не бояться…
— А если не человека сожрет, а собаку какую?..
— Остальные способы бесполезны. Зубы растворяются только в человеческой крови… — ответил мальчишка, глядя на меня, как кролик на удава.
— Не бойся. Второй день уже кончается, а я еще не свихнулся. И не собираюсь. Так что не дракон я. Не дракон.
Вот этого, пожалуй, говорить не следовало. Словно в ответ на успокаивающие слова легкий зуд перешел в острую резь челюстей. В такт ударам сердца в зубах застучал горячий пульс. Я невольно поморщился, наклонился к куче сокровищ и достал спрятанное «зубило». А огненный пульс жарко расползался по телу, просачивался в мозги, путал мысли.
Кровушки зубкам захотелось? А вот хрена вам лысого! Когда главврачиху вез, боль куда сильнее была, но ведь не бросался же я ни на кого?! И сейчас не буду! Пламя разгоралось, стучало в груди, плясало в голове трепещущими языками, било в клыки паровым молотом. Вырвался на волю обжигающий стон, закружил, обнял тело, потянул за собой… К Чегаю… Шаг, еще шаг.
Я резко сел, закрыл глаза. Откинулся на спину, развел в сторону руки, пытаясь вцепиться в каменный пол. Не пойду никуда. Не пойду!
Неукротимый жар бился в теле, рвался наружу. Казалось, вот-вот вспыхнет одежда, расплавится пол, забушует непобедимый огненный смерч… Бесконечная мощь всепожирающего огня… Люди всегда любили его. Жар огня, пар русской баньки, тепло летнего солнца…
И сознание незаметно уплыло на ночные пути…
Из теплой глубины сна меня вырвала резкая зубная боль. Она буквально вскинула расслабленное тело, швырнула в сторону, и в тот же миг на то место, где только что лежала моя голова, с сытым чавканьем опустилась тяжелая золотая палица.
— Я не хочу, не хочу умирать! — сквозь слезы орал мальчишка. — Почему, за что?! Не хочу-у…
— И поэтому нужно убить меня?
— Дракон! Ты дракон! Ты сожрешь всех! Не хочу-у!
За окном только-только начинали рассеиваться сумерки. Воздух еще оставался полным сырой промозглости, а горная вершина — ночной серости. Сна, естественно, не осталось ни в одном глазу.
— Дай сюда, — протянул я Чегаю руку. Он безропотно вложил в нее палицу. — Молодец. Благодарю.
Мальчишка шарахнулся назад, но я просто отвернулся к двери и продолжил свою работу. Выемка, проделанная с помощью челюсти мертвого «дракона» уже заметно углублялась за дверь. Интересно, сколько еще мне добираться до языка задвижки?
— Чегай, ты не заметил, дверь толстая?
— Не видел.
Жаль. Хотя, с другой стороны, и хорошо. Свои жертвы бандиты закидывали и сразу захлопывали дверь. Если бы они так не торопились, то наверняка бы заметили следы моих усилий. Но сколько еще мне ковыряться?
Мелкая серая пыль сыпалась вниз, теплым пульсом билась ставшая почти привычной зубная боль, нудно гудел вдалеке водопад…
— Чегай, а какой он, Небесный Город?
— Небесный Город? Он прекрасен. Раньше в нем жило почти полтысячи властителей из семнадцати родов и больше тысячи плебеев. После войны с поселком охотников нас осталось шесть родов. Всех плебеев тогда прогнали, и сейчас в городе живет примерно семьдесят властителей из древних родов. Небесный Город — самый прекрасный в мире. Он строился, чтобы править Вселенной, и он достоин этой чести! Улицы его покрыты камнем, а не засыпаны песком, как в диких поселках. Дома построены из красного полированного гранита. Крыша каждого из родов увенчана шпилем со знаком предка. Стены города высоки, и с одной стороны отражаются в чистых водах Вечного озера, а с другой — обрываются в глубину ущелья Горной Струи. А между Городом и снегами горной вершины раскинулся огромный Сад Отдыхающих Героев. Когда наши предки поднимались из долины, они набирались сил в этом саду, прежде чем войти в Небесный Город.
Чегай, прислонившись спиной к стене, закрыл глаза и откинул назад голову, предаваясь воспоминаниям.
— Дом рода Че стоит на самом берегу озера. Вечером, когда солнце уходит за склоны Дальней горы, над ровной его гладью начинает клубиться туман. Он накрывает Вечное озеро, словно мягкая ночная трава, и растет, набухает, пока не поднимается до самых моих окон. И остается там на всю ночь. Выглянешь в окно — а до самых утесов колеблется пух. А утром, от прикосновения первого луча, все съеживается и исчезает. Мгновенно, как не было. Озеро голубое, чистое, спокойное. Каждое облачко отражает, каждую птицу. Вода прозрачная. Когда на ладье мертвых плывешь, на дне кольца видно, ольхоны, пряжки. Все, что когда-то упало, так и лежит. На ладье плывешь как в воздухе… Я не хочу умирать! Я домой хочу! Не-ет!.. — внезапно забился он в истерике без малейшего перехода и принялся валяться по полу и орать, колотя кулаками в пол.
Словно услышав крики, огонь, тихонько — тлеющий в зубах, полыхнул ярким пламенем, пожирая сознание. Палица со страшной силой опустилась на челюсть, сидевшую глубоко в выемке и раздробила ее на несколько кусочков. Кровавый огонь забился в мыслях и развернул меня к Чегаю. С внезапной четкостью я понял, что сейчас зажру его, дрожа от наслаждения, а потом буду метаться в этой камере, как взбесившейся сторожевой пес, до тех пор, пока выросшие зубы не разорвут мою драконью пасть.
— А-а-а! — вырвался крик без смысла и значения, и в бессильной ярости, еле удерживаясь на последней грани сознания, я начал со всей силы бить палицей в дверь, стену, выемку, сделанную с таким трудом. Бил и бил, явственно ощущая, как ускользают из-под власти последние нити управления телом.
Сухо, как пересохшее печенье, хрустнул камень, и на пол упал крупный кусок. Вспыхнула искра радости, на пару минут прояснившая сознание, и я четко увидел длинную, толстую бронзовую полосу в продолбленной выемке. Подцепив пальцами край двери, я потянул ее к себе. Дверь поддалась, открылась сантиметров на десять и снова остановилась — конец бронзовой пластины уперся в край выдолбленного мною углубления. Но это уже не имело особого значения: я присел, взял щеколду в передние резцы и сжал челюсти. Кусок пластины остался у меня во рту, а другой упал на пол. Я задумчиво пожевал, сплюнул опилки на пол и распахнул дверь.
Прямо перед дверью тихо шевелил листьями зеленый куст. За ним открывался двор, усыпанный ярким оранжевым песком, поросшая мхом стена, горный склон, небо над ним… Свобода.

Часть 2
Дорога к Небесному Городу

Глава 1
Прощание с Чегаем

Вам удавалось когда-нибудь сожрать кошку? Нет? Не огорчайтесь. Куча шерсти, когтей и зубов. И почти никакого мяса. Червячка, впрочем, заморить можно.
Только не надо упрекать меня в садизме и извращенности. Можно подумать охотничья дробь или нож причиняют жертве меньше боли и мучений нежели острые клыки. От того, что вы убиваете утку на расстоянии, а не в упор, ей легче не становится. Думается мне, разговоры о гуманности или спортивности различных видов дальнобойного оружия заводятся просто потому, что на расстояние вытянутой руки никто из охотников подкрасться к дичи в наше время не способен, да и справиться голыми руками слабо. Можете назвать хоть одного охотника, который готов драться с тигром один на один? А я — готов! Если, конечно, удрать не удастся.
Насчет удрать — так в этом нет равного Чегаю. Мы из охотничьей «сокровищницы» двух шагов ступить не успели, а его уже и след простыл. Как сквозь камень провалился. И ему здорово повезло: просветления моего хватило на считанные мгновения. Первый вдох воздуха свободы прочистил мозги, но уже второй подстегнул жажду крови. Огненный пульс бился в голове, а звенящие от голода клыки уже влекли за собой. Запах плоти, крови, жизни. Зубы влекли по следу, словно нос гончего пса. Сознание не погасло, оно оказалось как бы откинутым в сторону, отрезанным болью, и с тупым недоумением следило, как взбесившееся тело упрямо ломится в невысокий колючий куст. Раздался тонкий, пронзительный визг, метнулся из зелени прочь серенький зверек, смахивающий на суслика, тело взметнулось в прыжке, и зубы, источая неземное блаженство, впились в теплое тельце.
«Бр-р…» — подумал я, представив со стороны свою окровавленную рожу, но вялые позывы совести не смогли побороть сытой истомы.
Повинуясь не столько разуму, сколько туристскому опыту, я добрел до Поющего Моста и завалился спать на нем. Нельзя сказать, чтобы кожаная рапсодия хорошо спасала от холода, но умереть не дала. А знаменитых комаров Голодного Поля плотный сквозняк просто сдувал вниз по ущелью.
Наверное, на Мосту мне должна была присниться Тхеу… Но снов не было. Вообще. Проснулся я рано. Замерзший, но бодрый и чистый, как штык у кремлевского часового. И помчался в поселок, сжимая в руках палицу и готовясь крушить черепа и рвать глотки.
Однако было поздно. Охотники ушли. Я долго рыскал по безлюдному поселку, но не встретил ни души, и рванул по дороге, ведущей в Долину Драконов.
Трудно сказать, то ли сытые зубы притупили мое восприятие происходящего, то ли бушующая в груди ярость, но от первого дня поисков остались только схематичные воспоминания: пошел сюда, пошел туда. Вышел из ущелья в пустыню. Спал у выхода, лежа поперек тропы. Утром снова пустился на поиски. И плакал от бессилия, привалившись к желтоватой костяшке, выпирающей покатой дугой метров на пять в празднично-голубое небо.

* * *

Ветер. Разбудил меня ветер. Он заунывно скулил, протискиваясь сквозь изъеденные временем кости, и тянул по барханам оранжевую песчаную поземку. Песок набился в рапсаны, налип под мышками, хрустел на зубах, царапал глаза под веками, и успел за ночь закопать меня почти по пояс. Нужно признать — под ним было тепло. Если бы не жестокая засуха во рту — так и не вставал бы.
Прямо передо мной, метрах в ста, высился ажурный скелет. Он, конечно, лежал, но все равно высился. Если бы питерские пятиэтажные «хрущевки» были живыми, я бы сказал, что это скелет дохлой «хрущевки». Ребра в три обхвата, крупнопанельные позвонки. Черепа и лап не видно, из чего напрашивался вывод, что немалая часть «животины» скрывалась под песком. Это ж какая она была при жизни? Голубой кит с ногами! Впрочем, кита от истребления размеры тоже не спасают.
Я встал, огляделся. В пределах видимости оказалось еще два скелета. Правда, размером поменьше. Да еще кость за моей спиной. То ли часть скелета, утонувшего в песке, то ли одинокое бродячее ребро. Долина Драконов. Долина скелетов. Неплохо тут когда-то охотники поработали. Но, как уже можно было убедиться, риск того стоил. Дракон — добыча ценная. Даже эти костяшки, перемели их на добавку к удобрениям, будут стоить дороже золота. На себе испытал.
Впрочем, сюда я пришел не за подкормкой для грядок. Как бы найти здешних искателей удачи?
В зубах запульсировало слабое тепло. Искать добычу. Это они умели. Я внезапно понял, что последний раз живое существо появлялось здесь не меньше года назад. Ловить тут нечего. Я оглянулся, прикрыв глаза от слепящего солнца ладонью. Горная стена, ощетинившись пиками, раскинулась от горизонта до горизонта. Пожалуй, есть смысл пройти параллельно горам.
Часа через два тяжелой ходьбы по рыхлым барханам зубы коротко резануло сочной огненной болью — «здесь!» Здесь прошла дичь! Люди. Четыре дня назад. И ноги уже совсем было устремились по «теплому» следу, когда рассудок решительно натянул удила.
Куда?! Три дня глотка воды во рту не было. Губы такие сухие — даже песок не липнет! Еще пара дней погони, — и одним скелетом в долине станет больше. Нужно возвращаться. Как ни хочется догнать и уничтожить, но нужно возвращаться в долину. И ждать. Все равно никуда не денутся.
Расстояния в пустынях обманчивы… или в горах? Пики нависали над самой головой, царапая небо, а песок не кончался и не кончался, вязко цепляясь за ноги. Мне уже стало казаться, что «теплый» след — это всего лишь бред обезвоженных мозгов, и нет ни движения, ни следа, а я всего лишь покачиваюсь на месте от усталости, ожидая неизбежного конца.
Вход в долину открылся внезапно — узкая щель посреди монолитного бурого склона и тонкая змейка, протоптанная тысячами ног, ныряющая в нее. Я облегченно вздохнул и рухнул без сознания. Сделал, так сказать, привал.
Знаете, почему у воблы нет ног? Она не хочет терпеть таких мук, какие перенес я, заставляя передвигаться свое сушеное тело, желающее покоя, — пусть смерти, но покоя — по узкому, гудящему от ветра ущелью. Наверное, этот темный коридор, прорубленный природой, узкий как лаз в заборе, смыкающийся высоко над головой в узкую светлую ниточку, обладает своей неповторимой красотой, но я ее воспринять не смог. Просто отметил в сознании Говорящую Скалу, как верстовой столб, повернул налево, в траву, к Голодному полю, а когда под ногами зачавкало, с размаху врезался головой в пружинящую землю и стал с наслаждением глотать выступившую прохладную влагу. Потом, распугивая комаров, катался в зеленой, сочной, хрустящей траве, вдыхая парной аромат, и снова пил свежую, живую воду.
Трудно быть бестолковым: давно уж пора начать понимать, что означает острая зубная боль. Но я списал ее на слишком холодную воду и, сделав напоследок еще десяток хороших глотков, пошел в Поселок. На ночь в поле оставаться нельзя — комары сожрут.
Добрался до площади перед храмом уже затемно. Потрогал котел. Холодный. Не собирались, видно, сегодня. Может, шаги мои их спугнули? Говорящая Скала ведь не различает свой-чужой. Шаги и все. Интересно, где Чегай отсиживается?
Опять идти ночевать на холодный жесткий Поющий Мост не хотелось. В душе я надеялся, что на ежевечернем рассольнике удастся найти ночлег, но, видно, не судьба. В дом Тхеу пути тоже не было: как я в глаза Вейсы посмотрю? Как объясню, почему не смог защитить ее мать?.. И ноги понесли меня к Колодцу…
Да, зубы пульсировали упругой раскаленной болью, но сон сморил меня в считанные секунды…
Черт его знает, зачем понесло Мая на Поющий Мост с утра пораньше. Не знаю. И не видел.
Видел пустыню. Теплое солнце и лазурное небо, мелкие оранжевые барханчики, и стервятник, раскинувший крылья далеко впереди. Значит, кто-то опять забрел на солончак. Они осторожны и пугливы, они идут за солью, внимательно всматриваясь вдаль и нервно поводя ушами. Но все тихо. Драконов нет нигде. Драконы ушли. Драконы не страшны. И только стервятник высоко над их спинами знает истину, только он видит, как за горизонтом легко стелется над дюнами гигантский хищник. Широкие его лапы не проваливаются в рыхлый песок, мышцы его не знают усталости, и когда чешуйчатая спина поднимется над солончаком, бежать будет поздно.
И я уже вижу, как они мечутся в страхе, вопят и скачут в стороны, закидывая за спины рога, но копыта их вязнут в песке, как в болоте… А я бегу легко и свободно, и полыхают огнем клыки, в предвкушении теплой, сочной добычи, и крики ужаса лишь раздразнивают аппетит…
Даже понять ничего не успел… Прыжок. Май закричал, покатившись от толчка, дохнуло свежестью от близкого края Колодца.
Расширенные от ужаса глаза мальчишки. Пламя бьется в клыках голодной болью. И эта чертова муха, влетевшая в глотку в самый последний миг. Я поперхнулся, кашлянул этой крылатой мерзостью в сторону, но выигранной секунды хватило, чтобы понять: Тхеу, Май… Кто будет следующим? Чегай? Стива? Вейса? Сколько мне понадобится времени, чтобы сделать поселок охотников действительно мертвым?
Бешеное пламя боли взметнулось в голову, но подчинить себе не успело: я швырнул мальчишку в сторону и сделал шаг с обрыва.
И боль исчезла. Сознание стало чистым и ясным. А посреди этой самой ясности жирно и ярко выпятилась одна — единственная мысль: «Ну и дурак ты, Игорь.»
А потом голова треснулась о воду. Такое ощущение, словно о доску. Я даже «вырубился» на мгновение. Во всяком случае, удара «доской» по плечам уже не почувствовал… Если я тут же не помер, то только потому, что вода оказалась слишком холодной — из такой хочется сперва выбраться, а уж потом помирать. Руки заработали по-собачьи — все остальные стили мгновенно выветрились — и через минуту я свечкой, как пингвин от касатки, выскочил на скальную площадку… А после этого помирать и вовсе стало глупо.
Ощущая внутри себя температуру не выше четырех градусов по Цельсию, я на четвереньках покарабкался наверх, к теплу и свету. Зубы лишь тихонечко пульсировали теплом, как бы говоря: не надо таких радикальных решений, мы больше не будем…
Тут они соврали: рядом с верхней площадкой лестницы, на заборе, тихо млела на солнце рыжая пушистая кошечка; совесть моя этот момент зевнула, и нежная, милая киска… даже вякнуть не успела.

* * *

Калорийности в кошке от силы на двадцать копеек. Без учета инфляции. Но настроение благодушной сытости тем не менее наполнило душу до краев. А может, сказалась реакция на благополучное окончание почти смертельного приключения. И вот сидел я под раскидистой шелковицей, греясь на утреннем солнышке, и лениво думал о том, что делать со Стивой.
Манерная сия девица, увидев меня рядом с Колодцем, мгновенно утеряла всякую томность и с ловкостью мартышки взметнулась на самую макушку дерева. Макушка оказалась тонкой, и постоянно раскачивалась из стороны в сторону. Стива держалась за нее хваткой медвежьего капкана и непрерывно орала двухтональной полицейской сиреной: то есть, на вдохе у нее получалось «У-у-у!», а на выдохе — «А-а-а!». И так без перерыва: «у-у-у-а-а-а-у-у-у-а-а-а!..» Ни дать ни взять — гаишник, опаздывающий домой на обед.
Сперва появилась мысль просто уйти. Но Стива, явно очень плохо воспринимавшая реальность, могла, увидев мой уход, поторопиться со спуском. Или, говоря по-русски, просто сигануть с дерева. Еще ноги переломает…
Можно было попытаться ее снять, но, боюсь, увидев как я лезу на дерево, девица могла рискнуть забраться еще выше, несмотря на отсутствие там ветвей. Итог аналогичен первому варианту.
Еще я мог перегрызть дерево. Но такое зрелище из класса ночных кошмаров способно вызвать шок и у человека с куда более крепкой нервной системой. Оставалось последнее: ждать, пока она сама успокоится. Что, посапывая от трудолюбия, я и делал, жмурясь на небо и слушая пение «нимфы» этого дерева.
— Здравствуй, Лунный Дракон.
В первый миг я не узнал его голоса, но потом в радостном изумлении открыл глаза.
— Чегай?
Парень спокойно, по-доброму, улыбался; он стоял, широко расставив ноги, подтянутый, стройный, и отнюдь не напоминал испуганного заморыша, что бросили мне в камеру несколько дней назад.
— Это я. Я хочу поблагодарить тебя.
— Ты меня не боишься?
— Нет, конечно. У тебя губы в крови.
— Надо умыться…
— Я не об этом. Если у дракона губы в крови, значит он только что поел. В этот день его можно не бояться.
— Чего ж тогда эта девица скулит там на макушке?
— Дикари, — он небрежно пожал плечами.
— Тогда давай прогуляемся немного? Может, увидев, что я тебя не слопал, она немного успокоиться.
— Хорошо.
Я поднялся на ноги, и мы неторопливо направились в сторону Поющего Моста.
— Чегай, ты где жил эти дни? Не похоже, чтобы бродяжничал…
— Первую ночь спал в воде, в котле рядом с одним из домов. К утру холодно было, но зато комары не кусали.
— С головой, что ли в воде?
— Да нет, — засмеялся он, — голову обмотал рапсодией. Зудели комары много, но укусов ни одного. Потом к вечернему костру вышел, познакомился. А ты как?
— На Поющем Мосту спал. Тоже холодно, но комаров ветром сдувает. О, палица! — Моя золотая палица валялась рядом с обрывом. Наверно, потерял, пока за Маем гонялся. — Без нее как-то пустовато.
— Послушай, Лунный Дракон… — Чегай замялся.
— А почему Лунный Дракон?
— Ты ведь с Луны пришел? Значит не просто дракон. И ты не стал меня убивать. Ты меня спас. Я благодарен тебе. И род Че сохранит в памяти твой поступок… — он опять на секунду запнулся, а потом четко произнес. — Род Че отныне всегда готов предоставить тебе кров, пищу и защиту, отныне и до последнего часа Вселенной!
Слова его прозвучали ритуальной клятвой, и я ответил с возможной искренностью:
— Я благодарю тебя и род Че.
— А теперь, прощай, Лунный Дракон. Я ухожу.
— Куда?
— Здесь больше нет плоти. Но даже если я просто пройду путь посвящения, то это все равно даст новую славу нашему роду. Я ухожу домой.
— Как? Лестница разрушена!
— Предки поднимались еще в те времена, когда лестницы не было. Так заберусь. — За разговором мы незаметно пришли на ту поляну, где Тхеу сажала сочную маголу. — Прощай, Лунный Дракон.
— Прощай, Чегай из рода Че.
Он повернулся к стене и довольно шустро полез вверх. Примерно полчаса парень поднимался легко, потом движения его замедлились. Он тщательно выбирал, за какой выступ зацепиться, куда поставить ногу. Фигурка становилась маленькой, почти игрушечной. На высоте метров пятьдесят фигурка застыла, рассеянно шаря по сторонам. Он не мог найти, за что зацепиться!
— Эй, давай! Держись! — что еще можно посоветовать? Не видно ж снизу ни хрена!
И, еще не осознавая идиотизма и непоправимости своего шага, я подскочил к стене и лихорадочно закарабкался вверх по скале.
Внизу камень был изрядно оббит, испещрен трещинами и вполне заменял снесенную лестницу. Но по мере подъема количество естественных ступенек резко снижалось. Каждый шаг приходилось взвешивать и рассчитывать. На довольно долгое время я вообще забыл о смысле происходящего, полностью уйдя в оценку надежности щелочек и выступов, а в себя пришел, услышав над головой тихий скулеж.
— Мамочка, не могу больше… Ой, мамочка не могу…
Чегай стоял метров на пять выше, но я полностью разделял его чувства. Усталость скрутила все мышцы, кончики пальцев рук разодраны в кровь и онемели от напряжения. Слава богу, хотя бы ноги защищены кожей рапсанов. Сил лезть дальше не оставалось… Вот тут-то я и сообразил своей безмозглой башкой, чем отличается скала от лифта. Здесь не было кнопок этажей и кнопок вызова помощи. И кнопки «спуск» не было. Если при подъеме я еще мог различить перед собой какую-никакую опору для пальцев, то нащупать мизерные трещинки ногами не было ни единого шанса. Способ спуска здесь имелся только один.
Я осторожно скосил глаза вниз. На площади Победы довелось мне заглянуть в гости на двадцать первый этаж. Так вот, там земля намного ближе.
Теплый овевающий ветерок внезапно показался ледяным, и страшно захотелось в туалет. Самое время. Фантазия внезапно четко, в красках и в лицах нарисовала, на сколько мельчайших брызг разобьется мое молодое, сильное, здоровое тело, и я тихо, но душевно выругался.
— Это ты, Лунный Дракон? — встрепенулся Чегай.
— Да.
— А я сейчас упаду, — с какой-то нервной радостью тут же сообщил он.
Хорошо помню свои эмоции. Меня до самой глубины души поразила подлость этого маленького мерзавца. Свалиться на такой высоте? И мне на голову?
— Только попробуй, — чрезвычайно убедительно сказал я, — Так в жопу вцеплюсь… ни одного зуба не пожалею!
Чегай судорожно сглотнул и вжался в скалу плотнее.
«Зубы. А про зубы я вспомнил хорошо… — всплыло в голове. — Вовремя… Сколько там еще лезть?»
Лезть оставалось почти столько же, сколько мы уже прошли… Эта дистанция произвела на меня не меньшее впечатление, чем петля на приговоренного… Но метрах в пятнадцати вверх и немного в сторону выступал из стены скальный карниз метров десять в длину. Это был шанс.
Немного подтянувшись, я судорожно впился зубами в камень. Крошка моментально наполнила рот. Сплюнув, я перехватился левой рукой за получившуюся выемку и сделал новую для правой руки… Через минуту в первую сделанную зубами ямку встала левая нога, и держаться стало легче. Хорошо, камень тут мягкий, не то что в «сокровищнице».
Скоро я пробрался рядом с Чегаем и стал постепенно сдвигаться в сторону карниза. Парень стоял на месте и тихонько скулил. Поднявшись еще метров на пять, я начал верить в спасение.
— Чегай, давай, ползи за мной!
— Не могу!
— Я тебе дам, не могу! — вспыхнула во мне злость, — А ну, ползи сюда! Щенок! А ну, ползи! Ползи, не то убью на месте!
Чегай захлюпал носом. После ругани — сорвал страх на мальчишке — на душе стало немного легче. Рот снова наполнился каменной крошкой… Господи, помоги. Метра два осталось!
Внизу раздался отчаянный вопль. «Разбился» — екнуло в груди… Но вопль не прекращался. Вопя и плача одновременно, Чегай перебрался-таки на сделанную мной лестницу и лез следом.
Еще немного, чуть-чуть.
С краю ширина карниза составляла сантиметров двадцать, потом он расширялся метров до полутора, а в середине имелась более-менее ровная площадка с легким скосом в сторону скалы. На площадке, привалившись к камню, сидел скелет с куцыми остатками волос. Он пялился в небо пустыми глазницами, затянутый в ветхую рапсодию и опоясанный ольхоном. Я рухнул ему прямо на ноги, но сил шевельнуться, или хотя бы испытать по этому поводу хоть мизерные эмоции уже не осталось.

Глава 2
Загадки сознания

Минут десять я таращился в потолок, пытаясь сообразить, где это нахожусь, потом мысли стали постепенно упорядочиваться. Стол — с бутылкой лимонада и тремя банками водки. Открыта только одна… Мамочка смачно храпит за стеной, радио на кухне тихонько бурчит о внезапном счастье купить какую-то дрянь. Полвосьмого на будильнике.
Опять Питер. И опять пора на работу. Неохота…
Взгляд остановился на початой банке водки…
Нет. И так все мышцы болят. Руки — как в кипятке сварили, а пальцы вообще выдают такие ощущения, словно находятся в мясорубке. Я откинул ногами одеяло, невольно вскрикнув от рези в икрах, и заковылял под душ.

* * *

В интернате Сергей Михайлович уже пританцовывал около ворот гаража:
— Игорь, срочно лети на Московский вокзал, слева от входа в здание управления грузовых перевозок, перед окнами касс, найдешь некую Татьяну Ефимовну. Отдашь ей документы, а потом отвезешь в Смольный. Давай пулей!
— Какой пулей, Сергей Михайлович? Карбюратор уже полгода как менять пора! Не тянет машина!
— Да купим мы тебе карбюратор, — заскрипел зубами директор, — купим. Сейчас денег нет. Перечислит мэрия деньги — сразу купим!
— Вы попробуйте автобусу это объяснить. Он про деньги не понимает, он просто не едет, и все!
— Да не тяни ты время! Сейчас не до того! Давай, езжай. Понял куда?
— Понял, понял. Татьяну Ефимовну, слева от входа.
С этой большегрузной теткой пришлось мотаться по городу аж до двух дня. Потом я чуток «подхалтурил» и вернулся в свою каретную только в четыре, переоделся и полез «Рафу» под брюхо — смазывать кулаки. Почти сразу хлопнула — дверь, по каменному полу зацокали каблучки.
— Игорь, где ты ездил целый день? Тут такое творится!
Вика. Из столовой с первого этажа. Она являла собой одно из основных отличий России от Штатов. В Америке, как известно, красивые женщины снимаются в кино, а некрасивые гуляют по улицам. У нас — наоборот. Большинство артисток страшные, как бред алкоголика, а выглянешь на улицу — сердце отдыхает. Вика имела фигуру мисс Калифорнии, тяжелые длинные волосы воронова крыла и мягкие черты лица. А еще она имела светло-светло-серые глаза. Почти белые. В уже упомянутых голливудских фильмах подобными глазами награждают демонов и оживших покойников. Спецэффекты называется. А у нас — пожалуйста: улица Звенигородская, интернат № 11, столовая первого этажа. Спросить Вику.
Под ее сквозящим бесцветным взглядом в душу закрадывался холодок, по коже начинали перепугано носиться мурашки, возникало желание забиться в уголок и накрыться с головой одеялом. Правда, увы, это никак не могло быть оправданием для того, чтобы разговаривать с девушкой из-под машины. Я вздохнул и полез наружу.
— Пока тебя не было, гуманитарную помощь делили. Мне две бутылки шампанского досталось и коробка шоколада. Хочешь, разопьем после работы?
Она сидела на диване и сладко потягивалась. Пуговица халатика на высокой груди расстегнулась, в просвет соблазнительно проглянула белая ткань бюстгальтера и золотистая бархатная кожа. Появилось острое желание нырнуть в эту щелочку ладонью, коснуться смуглого нежного тела, сжать грудь… Может, стоит согласиться?
Но тут Вика перестала потягиваться и опустила на меня свой потусторонний взгляд.
Сердце екнуло вниз, в область желудка, и затрепыхалось там попавшей в щучью пасть рыбкой. Если это любовь, то я — наследный принц Занзибара.
— Откуда в гуманитарной помощи шампанское? — попытался я уйти от ответа.
— Ты прям, как с Луны свалился! — Вика опустила долу свой взор, отчего сразу обратилась в соблазнительную красотку, и поправила халат на коленях, отчего полы халата немедленно расползлись в стороны, обнажив красивые, стройные ножки чуть ли не до подмышек. — В гуманитарной помощи есть все! Только видики там, телевизоры, магнитофоны — это все еще в мэрии к рукам прибирают. Кое-что у директора с главбухом оседает. Ну, а шампанское и шоколад — это уже наше. Зачем они пенсионерам?
— А что нашим старичкам перепадает? — спросил я, чувствуя как в душе нарастает жгучее желание.
— Ну, молоко сухое, масло, печенюшки к чаю… Так как на счет шампанского? — она встала, положила мне руку на грудь и заглянула прямо в глаза, отчего душа коротко вякнула что-то неразборчивое и гулко бухнулась в обморок.
— Осторожно, спецовка грязная, — опять не ответил я на ее вопрос.
— Мне нравится этот запах. Запах бензина, масла, легкого угара. Именно так и должен пахнуть настоящий мужчина, — на губах ее заиграла легкая улыбка. — А хочешь, я тебя помою?
Мне столь явственно представились теплые струи воды, пена шампуня и мое обнаженное тело под ее ледяным русалочьим взглядом, что душа, прямо в обмороке, забилась в судорогах.
— Мужчина должен пахнуть мылом и одеколоном, а маслом и бензином воняют неисправные машины.
— Может быть…
Она прошлась до ворот, потом резко повернулась и направилась к дверям. Вся фигура Вики сочилось той обидой, которую нанесло ей мое пренебрежение. Но ведь я этого не хотел!
— Вика!
— Да? — она с готовностью повернулась, холодный бесцветный взгляд ударил меня в лоб и выбил заготовленную было фразу…
— Ты… заходи…
— Ладно, — кивнула она после короткого колебания, и внезапно с горечью добавила. — Дурак ты, Игорь.
Может, и вправду дурак? Я потоптался на месте и снова полез под автобус. Стоило нажать шприцом на масленку, как снова хлопнула дверь.
— Эй, гигант дорожного движения, ты где?
— Здесь я, Гриша.
— А, вступаешь с техникой в интимные отношения? А почему она все время сверху?
— Это наша любимая позиция, — невольно улыбнулся я.
— Но любая из поз неприлична на людях, — нравоучительно произнес Капелевич, — а потому вылезай немедленно! И почему ты до сих пор не приобрел второго стакана?
— Со своим надо приходить, — с притворной холодностью сообщил я Грише, перехватывая шприц и перебираясь с ним к другому кулаку.
— Какая откровенная грубость, — поразился Капелевич. — Не ожидал. Кстати, Игорек, ты слыхал про такую страну ФРГению?
— В нашей школе ее называли Германией.
— Ответ правильный, — похвалил Гриша. — Это изумительная страна. Всю свою историю мы с ней то воевали насмерть, то дружили до гроба. И никаких иных отношений!
— Ну и что?
— А то, что за тыщу лет столь тесного знакомства они должны были запомнить, что загадочная славянская душа нуждается в напитке класса «Wodka», и не присылать какую-то зеленую шипучку… Ты вылезешь или нет, в конце концов?!
— Уже лезу.
— Молодец. Тогда я открываю. В какое место у тебя можно стрелять?
— В потолок.
— Понял. По-о-оберегись!!! — хлопнула пробка от шампанского, покатилась по полу.
— Вода водой. Еще и не сладкая. Где ты там?
— Здесь. — Я выбрался из-под машины, положил шприц на верстак, начисто вытер руки. Гриша Капелевич терпеливо дождался окончания всех этих манипуляций, потом протянул мне полный стакан.
— Давай, рулилка, за дружбу народов.
Шампанское тихо шипело, брызгая в нос мелкими капельками. Я неторопливо выпил его мелкими глотками, наслаждаясь букетом вкуса, протянул пустой стакан Капелевичу и сел на пол.

* * *

Было тепло. Естественно, было очень тепло. Солнце прямо над головой исходило жаром, щедро делясь им с коричневым камнем скалы, ветер ласкал легкими сухими касаниями, и только далеко снизу, от водопада, вместе с гулом доносился легкий запах свежести. Весь карниз блестел птичьим пометом, уже дошедшим до состояния «мумие». Странно, птиц я, кажется, здесь еще не видел.
Чегай уже успел подпоясать себе ольхон покойника, и теперь внимательно разглядывал кривое лезвие. Я невольно положил руку на палицу за поясом. На месте.
А обрыв тянулся далеко ввысь, суровый и невозмутимый. Выберемся или нет? Откуда-то с неба, коротко и хищно просвистев рядом с карнизом, упал камень, но звука от его падения до нас так и не донеслось.
Я сел и невольно с силой вжался спиной в скалу: карниз казался узеньким, как штрих остро заточенного карандаша. Хотя, помнится, кровать дома в полтора раза уже, и ничего, не падаю.
Далеко внизу раскинулся поселок охотников. Отсюда он казался хорошо выполненным планом местности. Две параллельные оранжевые улицы соединенные кое-где узкими дорожками; огороженные нитями заборов дворики, квадраты домов, дорога, уходящая в сторону Голодного Поля…
А на дороге — десяток фигур. Охотники возвращаются! Вот дьявол, они там возвращаются, а я здесь кукую, как пушкинский петушок на мачте! Была бы снайперская винтовка… Нет, опять мне их никак не достать. Понесло же меня на эту стену! Альпинист доморощенный.
— Лунный Дракон, давай его вниз скинем? — кивнул Чегай на покойника.
— Зачем?
— Тут и так узко, а он столько места занимает… — мертвец, словно услышав его слова, печально уронил голову набок.
— А ты что, жить тут собрался?
— Нет. Но отдохнуть-то надо. Хоть недолго…
— Отдохнуть? Вот, посмотри на красавца. Он тоже так думал. До сих пор отдыхает.
Чегай промолчал. Я осторожно, стараясь не смотреть вниз, встал.
Уставшее тело, словно почуяв предстоящую работу, заныло. Заболели натруженные руки, резко свело икры. Может, действительно отдохнуть?
Я прижался лбом к теплой скале, постоял так несколько минут, потом открыл рот и вцепился резцами в камень.
Не могу сказать, сколько ушло времени на подъем — час, два, три, но это были самые долгие и тяжелые часы в моей жизни. Перевалив край обрыва, я даже не смог встать, оставшись лежать там, куда выполз…

* * *

— Эге-гей! Где блуждает душа твоя, о просветленный?!
— Что?
— У тебя такой взгляд, словно кирпичом по голове получил. Шампанское по мозгам ударило?
— Давно?
— Что?
— Ну, взгляд у меня такой?
— Да уж с минуту, наверное.
— Ой, мамочка! — я попытался встать, и испытал такое ощущение, словно сквозь мышцы спины продернуты суровые нитки. На глаза навернулись слезы.
— Да что с тобой такое, Игорек?
— Сейчас, расскажу. — Не без труда добравшись до дивана, я перевел дух и попытался объяснить происходящее. — Ты знаешь, Гриша, последнее время, как выпью, так со мной начинают происходить странные вещи. Я оказываюсь в другом мире, где-то в горах. Там охотятся на драконов, там дерутся на странных гибридах меча и топора, там дома, водопады, еда… Другая еда, своя. Свои обычаи… Это другой мир, совсем другой!
— Ну и что? Сон, галлюцинация…
— Галлюцинация? Да? А это? — я сдернул спецовку и показал шрам от ольхона охотника на руке. — Во сне поцарапался? А это? — я схватил стакан, сунул в рот, прожевал и выплюнул осколки на пол. — Тоже сон?
— И из чего я буду теперь пить? — с недоумением поинтересовался Капелевич.
— Счас, сделаем, — стеная при каждом шаге, я дошел до шкафа, взял старую пустую бутылку, скусил горлышко и аккуратно обгрыз стекло, изготовив таким образом некое подобие стакана. Гриша, наблюдая за этими манипуляциями, задумчиво болтал бутылку, потом вскинул ее ко рту и внезапно выпучил глаза. Он явно забыл, что пить из горла шампанское отнюдь не так просто, как воду. Он подпрыгнул, добежал до меня, выхватил свежеизготовленный стакан, оторвал бутылку ото рта и пустил пенную струю шампанского в импровизированный бокал.
— Нет ты видел?! Какое изощренное германское коварство! Они это специально задумали, ей богу специально!
— Не крути хвостом. Ты можешь сказать, что со мной происходит?
— Могу… — он наполнил бокал, отошел к дивану, сел, сделал несколько глотков. — Конечно, могу.
— Ну?! — потребовал я, усевшись рядом.
— Сейчас. — Он неторопливо выпил шампанское, и только потом заговорил. — Ты никогда не задумывался о том, насколько мир в котором мы живем, отличается от мира, который мы видим?
— Это чем?
— Ох, Игорек, You studied badly at school. Всем. Начиная с того, что земля не такая плоская, как кажется, а Солнце не крутится вокруг Земли, и кончая тем, что мы можем увидеть одиночный фотон, прилетевший с другого края вселенной и при этом не заметить потока жесткого излучения, способного зажарить нас в течении минуты. Мы можем без труда отличить на вкус соль от сахара, но не можем отличить гранит от чугуна. Мы способны различать только то, что нужно для конкретного проживания, и ничего более. Мир, который видит каждый из нас, заметно отличается от того, который видят остальные. Но в детстве нас начинают учить, что вон то нечто, похожее на взрыв на макаронной фабрике, называется прямая, а вон то, пляшущее на месте, называется зеленым цветом. Мы приучаемся называть одинаковыми словами одинаковые явления, которые все видим по-разному.
— Ну и что?
— А то, что мы слишком доверяем своему здравому смыслу, хотя он дурит нас постоянно: нам кажется, что лишняя грязь ухудшит качество стекла, а происходит наоборот — потому, что оптика подчиняется формулам, а не здравому смыслу. Мы дуем между страницами, чтобы их раздвинуть, а они слипаются — потому, что законы аэродинамики не имеют отношения к здравому смыслу. Мы слишком привыкли доверять тому. что видим. И даже начинаем считать то, что видим, истинной. В нашем питерском Университете как-то поставили эксперимент: одели студенту очки, которые переворачивали мир в его — глазах вверх ногами. И всего через неделю он опять стал видеть город нормальным, хотя очки не снимал.
— Ну и что?
— Вот an ass! Я тебе объясняю, что мир вокруг отнюдь не такой, каким кажется, но наши мозги преобразуют электро-магнитно-гравитационную мешанину вокруг в четкую внятную картинку, в которой мы способны нормально ориентироваться и принимать правильные решения. На этой картинке есть то, что нужно для проживания и нет того, что на выживаемость не влияет. Ты когда-нибудь видел магнитное поле Земли? Нет. Тебе это не нужно. А черепахи видят, они по магнитным линиям в миграциях ориентируются. Мы не видим воздух, в котором можно ходить, но видим стену, на которую можно опереться, хотя и то, и другое — абсолютная пустота. Если сжать нашу планету так, чтобы между атомами не осталось пустоты, получится шарик в три сантиметра диаметром. Но эту пустоту мы воспринимаем как твердое препятствие! Видим движение маятника, но не видим потока жесткого излучения той же плотности, чувствуем запах самой махонькой котлетки, которую можно съесть, и не чуем запах огромной кувалды, которая все равно не съедобна.
— Но при чем тут мои сны?
— What a fool you are, Игорь! Я же тебе объясняю, что мы видим ту картинку, которую рисует мозг! И если в организме происходят явления, которые требуют от тебя конкретных мыслей, желаний и реакций, то мозг не будет посылать тебе факс или звонить по телефону! Он даст тебе картинку! И ты, по своим ощущениям, окажешься в другом мире! Понял, авеструх тупорылый?
— То есть, это все-таки сон?
— Но только такой, в котором можно лишиться головы… Иначе твой мозг не стал бы прибегать к столь радикальным средствам. Так что, не зевай! — он протянул мне стакан, и я, совершенно машинально, выпил.

* * *

Солнце пекло так, словно я уже забрался на небо и касаюсь его спиной, камни жестко врезались в грудь и живот, а нос щекотала короткая жесткая травина. Я сел. Чегай лежал рядом с обрывом и тяжело дышал. Одна рука его вывернулась; пальцы кровоточили. Сил сесть у него явно не хватало. Сон. Неужели это сон?
Чегай тихонько застонал. Живой, значит. И я тоже живой. Живой и голодный. Мышцы еще ныли от усталости, но теплое пульсирование крови в зубах заставило подняться на ноги. Пульс. Пульс добычи. Клыки чуяли поживу. Достаточно просто дать им волю, а уж свое дело они знают отлично.
Словно со стороны, я наблюдал, как поднялась голова; глаза, прищурясь на солнце, быстро обежали каменные осыпи: редкие сухие травинки, пара жухлых кустиков, судорожно впившихся корнями в черные трещины скалы, лежащий без сил человек…
Человека трогать нельзя!
Взгляд послушно побежал дальше: ярко-зеленая кочка, окруженная рыхлыми кучами серого мха, еще одна кочка, но уже увядшая, свежий помет. Сочный импульс резкой боли в зубах заставил меня замереть; пульс резкими, как удары хлыста, горячими толчками бился, ища выхода. Тело мягко качнулось вперед, сделало несколько бесшумных шагов, губы расползлись в холодной улыбке, которая демонстрировала не веселье и радость, а готовность белых, крепких клыков к схватке.
Но противник еще не появился. Горячий пульс вел тело — уже не мое тело, а тело голодного хищника — по следу. Крупный бурый валун, треснувший посередине, ямка, едко воняющая испражнениями… Россыпь мелких камушков, а за ними, под основанием высокого скального пальца, трещина. Голова наклонилась, широко открытый рот втянул воздух… Нежно и тепло пахнуло жилой норой… Пустая… Но еда где-то здесь, рядом, зубы чуют ее сладкий аромат, аромат жизни, аромат пищи.
Есть! Тело кинулось вперед; мелкий серый камешек в прыжке метнулся из-под мшистого валуна, но челюсти сомкнулись, и чужая трепетная жизнь стала просто сытным куском мяса и терпкой кровью, омовением блаженства для усталых мышц.
Я выплюнул изжеванную шкурку, сладко потянулся и направился к Чегаю.
Он сидел, опершись спиной на камень, и глупо улыбался.
— Надо же, выбрались. А я и не ожидал…
— Чего ж ты полез, если не ожидал?
— Снизу гора была… Ну, казалось, что легко получится. Я думал, до вечера домой доберусь.
— Ты же всю жизнь в горах провел?! — поразился я его наивности.
— Но мы никогда по склонам не лазили! — чуть ли не возмутился Чегай. — В сад ходили, по озеру плавали, но в горах не бывали никогда!
— Ничего себе… — я попытался себе представить, как можно провести детство на вершине горы и ни разу не полазить по обрывам, и не смог. — Дай лучше попить, во рту пересохло.
— Что попить? — удивился Чегай.
— Ну, ты взял с собой пожевать чего-нибудь, попить?
— Не-ет, — неуверенно сообщил парнишка.
— Ты полез в горы, не взяв с собой ни жратвы и ни питья? — не поверил я своим ушам.
— Не…
— Чегай, извини за прямоту, но ты законченный идиот.
Вот так. Связался на свою голову. Вниз дороги нет, наверх путь неизвестен, голые скалы кругом, и при этом ни глотка воды, ни крошки хлеба… Ложись, да помирай.
Впрочем, с едой разобраться можно. Только что суслика какого-то поймал. Раз трава меж камней к солнцу лезет, значит травоядная мелюзга здесь жить должна. А вода… Я повернул голову на шум водопада. Надо искать, а не плакать.
— Ладно, хватит отсиживаться, — окликнул я Чегая из древнего рода властителей… или как их там? — Пошли.
Место, где мы оказались, террасой назвать было нельзя. Скорее, очень пологий склон, который по мере нашего движения в сторону водопада становился все круче и круче. К счастью, все камни на склоне держались за свои места крепко и надежно, словно вмурованные в тело горы. То же относится и к крупным валунам. Поэтому, хотя берег реки и лез в высоту под углом градусов в шестьдесят, за одним из крупных камней, густо покрытым серым мхом и обросшим снизу довольно сочной травой, нашлось хорошее место для ночлега. Можно было спокойно вытянуться во весь рост вдоль его могучей стены, и не бояться скатиться во сне в пропасть.
Вода шумела плотным потоком совсем рядом, в паре шагов: ложись на пузо, и черпай ладонями ледяную влагу, сколько душеньке угодно. И смотри, как совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, река обрывается, бесстрашно бросаясь вниз, в Колодец, в Долину Охотников, в другой мир. И завидуй. Ты такого не умеешь. Сидишь на склоне, как клоп на стене, и способен только на маленькие пугливые шажки…

* * *

— Ты стал слишком часто стекленеть взглядом, — мрачно сообщил Капелевич, — это нехорошо.
Опять гараж. Гришка в замызганном халате истребляет немецкое шампанское. И пытается задурить мне голову сказками о снах и сновидениях.
— Гриша Капелевич, — раздельно произнес я, стараясь привлечь его внимание, — во-первых, никакой сон не даст человеку зубы, способные разгрызть стекло; и во-вторых, на моей памяти, я уже две недели ничего здесь не ем. А во сне питаюсь. Нет такого сна, который может обеспечить человека пищей.
— Ну, тут я несколько упростил, — без лишних увиливаний согласился Капелевич, — дело заметно сложнее.
— Значит я там не сплю?
— Я думаю, с тобой произошло то, что нередко случается с некоторыми людьми…
— Что?
— Ты понимаешь, обычный мир…
— Гриша, не тяни кота за хвост!
— Goddamn! Ничего я не тяну! Вспомни, что я говорил пять минут назад. В этом мире мы видим только то, что необходимо для нашего существования. Все остальное мозг опускает. Как в беседе за праздничным столом: все болтают обо всем, но ничего интересного, и этих разговоров ты не слышишь. Но вот прозвучало интересное слово, и ты мгновенно выделил разговор из множества других, услышал его. Кто-то другой сказал интересную вещь, ты перестал слышать предыдущий разговор и стал следить за новым. Так и здесь. Пока ничего не происходило, ты игнорировал этот слой своего существования. Но вот там произошло нечто важное, что-то потребовало твоего внимания. И ты стал видеть этот пласт своей вселенной. И считаешь, что открыл новый мир.
— Ты хочешь сказать, что люди существуют одновременно в разных мирах, и даже не замечают этого?
— Почему не замечают? Замечают. Темной ночью, когда этот мир перестает играть такую важную роль, когда событий в нем становится совсем мало, люди забираются в кроватки, закрывают глазки, и начинают путешествовать по мирам…
— Что-то ты, Гриша, загнул…
— Почему? Ахинею большинства снов проще всего объяснить именно наложением впечатлений от десяти-пятнадцати разных миров. Если некоторые сны четко ясны и последовательны, означает, что мир, который мы видим, требует от нас внимания. А многие люди из сумасшедших домов дебильны здесь именно потому, что слишком заняты в другой плоскости бытия. А здесь их кормят, поят и одевают. Нет необходимости заострять внимание. Не забывай, все мы видим не действительность, а изготовленную подсознанием картинку. То, что с тобой сейчас случилось, происходит со всеми постоянно, но просто не влияет на обычную жизнь.
— Как это не влияет?
— Goddamn! Элементарно! Ты военнообязанный?
— Ну и что?
— А то. Когда ты родился, твоя личность не только писалась в пеленки, но и обживалась в картотеке военкомата. Ты рос, начинал рвать штаны и выдергивать страницы из дневников. И одновременно переползать из категории в категорию. А потом получил паспорт и вдруг — тресь!!! Повестка! И вот тут ты с удивлением обнаруживаешь, что существует еще целый мир, мир армии, в котором ты живешь давным-давно, но ни разу даже не подозревал об этом. А еще, сам не замечая того, ты существуешь в мирке соцстраха, джунглях здравоохранения и пещерах МВД, во вселенной налоговой инспекции. Ты этого не замечаешь, пока вдруг не раздается звонок с просьбой явиться на прививку. Или внести налог за полученный подарок. Только тогда ты замечаешь, что у тебя есть еще несколько планов существования. Просто эти планы не требуют твоего внимания. Так, нырнуть в них время от времени и тут же вынырнуть обратно. Только это происходит на уровне общественно-личностном, а здесь — на уровне тела. Это даже не параллельный мир, это мир в котором мы живем. Просто ты стал видеть его лучше!
— Звучит наукообразно. Но ты забыл один нюанс: у твоей теории нет доказательств!
— Что?! — Капелевич бурно захохотал, — Что ты сказал? Боже мой, и это ты будешь говорить мне, что нет доказательств?! Ты? После всего, что с тобой произошло?! Игорь, ты бесподобен. Обгрызи-ка еще стаканчик, и мы выпьем вторую бутылку вместе!

Глава 3
Улыбайся, идиот

Разбудил меня холод. Тело болело так, словно его прогнали сквозь строй. Здорово ломило ребра — камешки импровизированного ложа впились в спину, но сон разогнала все же не боль, а холод. Сперва, не открывая глаз, я попытался повернуться на бок и скрутиться калачиком, но тут выяснилось, что вертеться негде. Постель напоминала школьный пенал — жесткий, тесный и неудобный. Тогда я недовольно зарычал и открыл глаза.
В воздухе висел туман. Да такой, что его впору резать ножом на куски и продавать как пудинг: в белой пелене невозможно различить даже собственных ног, не говоря уж о склоне горы. Липкая влажная вата вяло ползла от реки через нас куда-то дальше, и при каждом прикосновении к камням мгновенно обращалась в тонкие струйки воды. Сырость заполняла нос, уши, рот, заползала под рапсодию, чавкала в рапсанах, парила на руках. Чегай, сопящий рядом со мной, вымок так, словно купался в одежде.
Первой мыслью было вскочить и быстро бежать куда глаза глядят — лишь бы согреться. Второй — что пробежка по мокрым камням на такой высоте будет дуростью даже при наличии парашюта. Третья — как хорошо бывает дома, в теплой ванне, с баночкой холодного пива в руке…
— Добавьте горячей воды, — сонно буркнул я, и снова закемарил.
Второй раз меня разбудила холодная дрожь. Мало того, что я трясся сам, так еще и Чегай вибрировал под боком, как отбойный молоток в руках пьяного дорожника. Тумана не было уже, а солнца не было еще: хотя небо и сверкало утренним восторгом, но светило застряло где-то за склоном. Камни оставались мокрыми, мы — тоже.
— Х-холодно, — простучал зубами Чегай.
— Н-не может быть, — язвительности в ответе добиться не удалось. Холодно — не холодно, но оставаться здесь еще хоть на — одну ночь желания не появлялось. — С-слушай, дитя Небесного Города, к-как пройти к-к твоим п-пенатам?
— Вот-т-т-т-тут еще под-дняться, — он показал вверх, — там м-мост разрушен-н-н-н-ный н-на т-тот б-берег.
Я поднял глаза к небу. Отвесный склон поднимался на высоту раза в два выше, чем тот обрыв, который с таким трудом удалось одолеть. Не полезу.
— Д-думал легк-ко, — словно услышав мои мысли, сказал Чегай.
— Надо обойти, — не очень вразумительно предложил я, — Пройдем немного вдоль склона, может, найдем более легкий подъем. Или спуск.
— Ага, — сразу согласился промерзший парень и вскочил.
— Сиди, — остановил его я. — Пусть сперва камни высохнут, а то убьемся.
— Есть хочется, — сообщил Чегай, усевшись обратно.
— С собой надо было брать, — не очень любезно сообщил я, — Здесь только воды навалом.
Чегай некоторое время обдумывал мои слова, а потом полез к реке. Заливать желудок водой.
Камни высохли примерно, в то самое время, когда солнце, наконец, высунулось из-за вершины. И мы, мокрые и дрожащие, тронулись в путь. Первые два часа двигаться приходилось с трудом, старательно цепляясь за камни, чтобы не сорваться вниз. Но вскоре каменистая поверхность несколько выровнялась, и мы более-менее легко пошли по террасе шириной метров двадцать.
Гора, на мой взгляд, походила на инкскую пирамиду: стена — терраса, стена — терраса. Обрыв над головой, казалось, уходил прямо в небо, но при взгляде вперед можно было увидеть, что он не меняет наклон, а резко обрывается, и следующая стена отстоит от верхнего края на некотором расстоянии. Вот только изготовлена гора не очень аккуратно: постоянно меняется ширина террасы, по которой мы идем, меняется высота стены. Это давало хороший шанс на то, что в одном прекрасном месте высота снизится до преодолимых размеров.
Больше всего доставалось ступням — ровной дороги тут не построили, мы шли по камням разной формы и размеров, причем некоторые оказывались «свободными», как горные орлы, и выскальзывали из-под ног. Я вывихнул каждую ногу раз по пять, и скоро смотрел не по сторонам, а только куда ступаю. Именно поэтому и прозевал момент, после которого склон круто пошел вниз. Выяснилось это, когда в очередной раз подвернулась нога. Я остановился, покрутил головой: терраса разошлась в стороны метров на сто, и казалась поверхностью бурной реки, мгновенно окаменевшей по приказу могучего колдуна. А верхний край кручи снизился метров до ста, и продолжал понижаться! Мало того, впереди зеленели кроны деревьев!
Позабыв про боль и усталость, мы бегом преодолели расстояние до «оазиса», и тут Чегай испуганно схватил меня за руку.
— Смотри! Шери! Хозяин гор! — и он вытянул вперед руку.
— Ну и что? — честно говоря, хозяин гор не произвел на меня особого впечатления. Метрах в десяти от нас стоял облезлый, коричневый, полосатый, помоечный кот, выросший до размеров чау-чау. Шерсть лезла с него, как пух с гуся в сезон линьки, дышал он с трудом, глаза слезились. Этот васька-переросток пьяно покачивался на месте и угрюмо смотрел исподлобья с таким видом, будто собирался сражаться за свою лужайку с десятком редких деревьев до последней капли крови.
— Говорят, раньше шери жили вместе с людьми. Они были гордыми, но глупыми. Больше всего на свете они любили путешествовать и торговать. Но их все всегда обманывали, неудачи постоянно преследовали их, никакие товары не давали им богатства. Товары и драгоценности выскальзывали из их рук, как из дырявых кувшинов. Там, где все богатели, они становились нищими. Гордые шери не хотели признать своей глупости. Они поднялись сюда, в горные сады, и попросили богов сделать их руки такими, чтобы из них ничего не могло вырваться. И боги выполнили их просьбу, дав длинные загнутые когти, из которых не может вырваться никто и ничто. А потом оказалось, что с такими длинными когтями можно ходить только по мягкой, земле или лазить по деревьям, но невозможно ходить по камням. Гордые шери опять не захотели признать своей глупости и попросить богов забрать когти обратно. Они навсегда остались жить в Горных Садах. А во всем обвиняют коварство людей. Поэтому они убивают любого человека, ступившего на мягкую землю. Давай поднимемся по стене наверх? Зачем идти дальше? Мы и здесь можем подняться…
— Или разбиться, — добавил я. Высота обрыва составляла еще метров семьдесят. Три дцатиэтажных дома. Лезть на такую высоту из-за какой-то облезлой кошки?
Я сделал шаг вперед. Шери поднял лапу, и мое уважение к котяре резко возросло — лапку украшали четыре толстых когтя, каждый длиною в два моих указательных пальца. Но неужели этот васька всерьез полагает, что при борьбе с «Homo sapiens» длина когтей имеет хоть какое-то значение? Особенно, когда вокруг такое количество камней.
Первый камень попал хозяину гор в заднюю лапу, второй — в бок. Шери недоуменно закрутил головой. Третий булыжник угодил в точно в лоб. В мозгах животного произошел резкий сдвиг — он повернулся и побежал в сторону. Из-под ног взлетали к небу комья земли; оставалось только подивиться изобретательности природы — этот когтистый зверь постоянно рыхлит землю, и она хорошо пропитывается влагой каждую туманную ночь. А потому зеленеет на каменном карнизе зеленый оазис от стены и до обрыва. Трава по колено, деревья — как в райском саду. И это в местности, где никто ни разу не упоминал про такое явление, как дождь.
— Чегай, что такое дождь?
— Что?
— Ничего, пошли.
— Он все равно на нас кинется!
— Думаешь, у него совсем мозгов нет?
— Нет.
— Ну, тогда, — пожал я плечами, — тогда я его загрызу.
Этот аргумент подействовал безотказно. Чегай смело пошел через оазис, прячась у меня за спиной и подобрав пару камней. Шери, вопреки уверениям потомка рода властителей, на нас не кинулся, а только тихонько рычал от обрыва. Земля мягко пружинила под ногами. Она была нежной, как пуховая перина. Будь дело ближе к вечеру — выгнал бы я «хозяина гор» к чертовой матери, и завалился спать на этой кроватке размером со стадион…
— Смотри! Дикая магола! — подпрыгивая от радости, Чегай кинулся вперед, к небольшому пятачку земли, заросшему лопухами. — Магола, магола!
Надергав несколько клубней, Чегай принялся чистить их ольхоном, потом впился зубами. Первый корень он проглотил, на мой взгляд, вообще не прожевывая. Слопав не меньше килограмма овощей, Чегай снова запрыгал на месте, тыкая пальцем мне за спину.
— Смотри, смотри!
На этом его веселье кончилось: после очередного восторженного прыжка ноги соскользнули с камня, он пронзительно визгнул, с размаху ухнулся головой вниз, хрюкнул, судорожно дернулся и затих.
— Чегай! Не-ет!!!
Испугался я здорово. К счастью, у парня оказалась крепкая голова — не убился. Сердце стучало нормально. Слегка отдышавшись от испуга, я нашел невдалеке небольшую ровную площадку, отнес бедолагу туда. К этому времени половина его лица заплыла от синяка, а левую ступню раздуло до размеров головы. Застопорилась, в общем, наша одиссея. И чего он заскакал, как горный козел?
Я поднял голову и посмотрел в ту же сторону, куда таращился перед падением Чегай: невидимая с того направления, откуда мы пришли, вверх, на следующую террасу, уходила самая настоящая узкая горная тропа. Но сейчас это уже не имело особого значения. Я размотал рапсан с левой ноги парнишки, сложил и подсунул ему под голову. Он тихонько застонал, не приходя в себя. Засранец, нашел когда калечиться. Застряли мы, похоже, надолго.
Наверное мне, как честному-благородному-воспитанному человеку, нужно было сидеть рядом с Чегаем и вытирать пот с его лба, но свидетелей вокруг не было, а потому я плюнул на мораль и решил посмотреть, куда же ведет сия тропинка.
Самым интересным было не то, куда там она убегает на следующей «ступеньке» горы, а то, что она делает здесь. Ведь тропинка не ручей, она не может появляться под кустом и убегать вдаль, она ведет откуда-то и куда-то. И ее начало и конец обычно представляет интерес для людей, тропу проложивших. Именно поэтому я не полез наверх, а пошел вдоль стены по узенькой извилистой дорожке, вытоптанной в твердом камне. Местами она была полностью засыпана булыжниками, местами чистая, как Невский проспект перед выборами, но никуда не исчезала, уверенно петляя и не удаляясь далеко от обрыва.
Терраса постепенно сужалась. Стало понятно, что это всего лишь широкий карниз на теле горы, а основной скальный массив уходит дальше, плавно закругляясь и ограничивая долину охотничьего поселка со стороны Голодного Поля. Снизу доносился легкий, тепловатый запах болотной сырости, который только колыхался от слабого ветерка. Солнце перевалило зенит, и под его лучами ярко поблескивали искрами острые грани на камнях вдоль тропинки. Вдруг я понял, что эти грани, эта заточка — рукотворные…
И тут прямо передо мной вырос дракон.

* * *

В детском доме на Новоизмайловском проспекте меня ждали. Мужчина лет сорока в драповом пальто примерно такого же возраста, с баяном под мышкой, и шестеро ребятишек в разноцветных болоньевых куртках. Я не торопясь подрулил к дому, раскачиваясь на ямах дворового проезда, как ботик Петра первого на волнах Финского залива.
— Вы из одиннадцатого интерната? — поинтересовался баянист, приоткрыв салонную дверь.
Я кивнул.
— Садимся! — скомандовал он, обернувшись к детям, и первым развалился на переднем сидении.
Детишкам оказались примерно лет по десять, и на вид они были… Не знаю, насколько можно применять слово «дебильные» по отношению к больным детям. Уж слишком привычно оно стало в качестве ругательства. Всю поездку они — сидели тихо, как мышки, втянув голову в плечи, слегка пригнувшись и только испуганно водили глазами по сторонам. Такую позу я видел только раз в жизни — у соседского кастрированного кота, когда его первый раз в жизни вынесли на улицу. Чувствовал я себя в одной машине с ними чертовски неуютно. Вдобавок ко всему, сломался омыватель, а без него на осенних питерских дорогах лобовое стекло замызгивается в течении пяти минут. Пришлось несколько раз останавливаться у крупных луж и мыть стекло вручную. Поэтому, сдав детишек на руки Галине Павловне, я тут же полез под капот.
Дело оказалось с одной стороны в сущем пустяке — перетерлась пластиковая трубочка от бачка к распылителю, с другой стороны — где новую взять? Сдернув трубку, я сунул ее в карман и потрусил к Грише Капелевичу.
Этот гений зубного мастерства сидел в своем кабинете за столом и читал «Агату Кристи».
— Привет, Григорий! Чего делаешь?
— Пытаюсь использовать духовную пищу в качестве закуски, — вдумчиво ответил он, извлек из ящика стола открытую банку водки, сделал большой глоток и перелистнул страницу.
— И как получается?
— Водка воспринимается хуже, а Агата Кристи — лучше. Хочешь попробовать?
— Я за рулем. У тебя не найдется такой вот трубочки?
Гриша вдумчиво осмотрел порыв, понюхал его, а потом брезгливо отстранил.
— Сколько угодно. Только не у меня.
— А где?
— Галину Павловну знаешь? Главврача нашего?
— Знаю.
— Подойди к ней, попроси старую капельницу. Она сейчас в третьем отделении. В смысле — Галина Павловна. Там концерт в холле.
Найти концертную площадку труда не составило — именно оттуда доносился вой баяна. Не хочу сказать ничего плохого о баянисте, но инструмент его совершенно утратил всякие музыкальные способности, и позволял почувствовать только ритм мелодии. Ритм оказался русского народного танца. И под него на площадке посреди холла кружились детишки. Без курток они выглядели намного пухлее, чем в автобусе, вдобавок на них напялили цветастые сарафанчики и платки. По-поросячьи блестя глазами и оскалившись в улыбках, они слегка подпрыгивали, двигаясь по кругу, одну руку поставив на пояс, а другую, с ярко-оранжевым носовым платком, задрав над головой. А вокруг сидели на стульях или стояли наши старички и бабульки, в бесцветных поношенных халатах, кое-кто в облезлых кофтах, в драных шерстяных носках. Они смотрели, склонив с интересом головы, тихонько хлопали в ладоши, покачивались на месте…
В горле зародился комок — все это напоминало один из дурных фильмов Феллини, активно разбавленный отечественной чернухой.
— Улыбайся… — донесся тихий шепот. Я обернулся. Галина Павловна придвинулась поближе и злобно прошипела — Да улыбайся же, идиот!

* * *

— Извините, что я вас так… обругала, — положила Галина Павловна руку мне на плечо, как только мы высадили детишек у их интерната.
— Да ладно, — попытался отмахнуться я.
— Нет не ладно, — тут же возмутилась Галина Павловна, — Вы просто не понимаете! Это же праздник! У них такое бывает раз в месяц! А вы стоите с таким видом, словно лягушку поглотили.
— Зрелище было, надо вам сказать, как на рисунках Франциско Гойи, — попытался защититься я.
— Вы не понимаете! — еще больше разгорячилась главврачиха. — Вы хоть можете себе представить, каких трудов стоило научить этих детей танцевать?! Это радость для них громадная, что смотрят их выступление, что хвалят. А наши старички? Они же вечно в четырех стенах, один телевизор на отделение. Да и не все, буду честной, уже способны понять, что показывают по телевизору. Они же старики! У них у всех процессы необратимые в мозгу…
— У всех? — ужаснули, к стыду моему, не чужие страдания, а перспектива стать таким же с возрастом.
— Нормальные дома спокойно живут, а к нам попадают те, кто сам прожить не может. Во всей больнице у меня только одна бабулька с ясным, живым умом. Обидно за нее — такой интеллект, и полный, паралич тела. Единственная отдушина — это такой вот концерт. Хоть какое-то разнообразие в жизни, отдохновение. Может это и не лучшие артисты были, но ведь они были! А других к нам не заманишь. Всем миллионы подавай. В нашей стране кроме Кобзона и Розенбаума ни один артист бесплатно не выступает. Так ведь и они в нашу дыру не поедут, им аудитория нужна. А пригласить пусть самого захудалого певца — денег стоит. Чего там говорить, меня из отпуска вызвали, пришлось деньги вернуть в кассу. Да еще с доплатой.
— Как это?
— Когда я уходила, мне отпускные начислили по старым тарифам, а за время отпуска тариф подняли. Пришлось возвращать отпускные по новому окладу.
— Что за бред?!
— Ты это главбуху докажи. Она считает, что все правильно.
— Скандалить надо было!
— А ты много скандалишь? Всему интернату три месяца не платили. Так что, бросить старых людей, и уйти в ларьки торговать? Кто с ними останется? — Галина Павловна вздохнула. — У нас святые люди работают. Святые.
— Но нельзя же молчать, когда обворовывают в наглую?!
— Другим всегда легко советовать. Ты сам сходи в бухгалтерию, и потребуй свою зарплату. А потом уже мне советовать будешь.
— И схожу. Сегодня же, — ляпнул я, как всегда, не подумавши. Ведь мне, в отличие от прочего, «святого» коллектива, помимо зарплаты доставались еще и деньги от «халтуры». Машина, она всегда водителя прокормит. Так что бунтовать мне, честно говоря, смысла не имело. Только приключения на одно место искать. Но к главбуху я все же пошел. Из принципа.
Деньгами нашего дома престарелых распоряжалась Наталия Викторовна, дородная тетка, испытывающая странную любовь к махровым свитерам. Носила их даже летом. Когда я вошел, она занималась расчетами на калькуляторе. Край столешницы тонул глубоко в рыхлом животе, а необъятные груди покоились на столе. Ко мне она даже не повернулась.
— Когда зарплату будут давать, Наталия Викторовна?
— Когда мэрия деньги переведет, — сухо ответила она.
Все. Разговаривать больше не о чем. И тогда я поступил так, как всегда поступают люди, не зная, что им делать — стал орать:
— Какого черта! Три месяца денег не дают! Мне что, обои дома жрать?! Еще машину ремонтируй! Когда деньги отдадите?!
— Да нету денег, ты понимаешь?! — соизволила она оторваться от калькулятора. — Никому не дают! И нечего тут орать! Пошел вон отсюда!
— Сама пошла! — еще громче заорал я. — Мне твоими криками брюхо не набить! Я жрать хочу! У самой серьги золотые по килограмму, а мы с голоду пухнем!
— Ты сперва мужа заведи! Который подарки такие дарит! Потом чужие разглядывай! — она тоже перешла на крик, но получалось у нее плохо, с одышкой. Вот когда он сказывается — сидячий образ жизни.
— Ты мне басни не трави! Деньги давай!
Тут дверь отворилась, и в кабинет главбуха заглянул Сергей Михайлович.
— Что у вас за вопли?
— Дома жрать нечего, а получки не дают! — еще громче от неожиданности заорал я. Директор аж шарахнулся назад за дверь, и оттуда спросил:
— А тебе разве гуманитарную помощь не давали?
— Так я с теткой из мэрии ездил, пока вы тут ее делили.
— Понятно. Пошли со мной.
Он привел меня в холодную кладовку на первом этаже, до потолка заставленную картонными коробками. Несколько коробок, на полу, оказались открыты. Сергей Михайлович наклонился над одной, вытащил несколько пакетов ананасового сока, потом быстрыми движениями покидал в нее десяток консервных банок, головку сыра, пару палок сервелата, пару бутылок шампанского и протянул мне.
— Вот, держи. Объяснять надо толком. А то орешь, как мартовский кот.
— Спасибо… — неуверено пробормотал я. Директор не обратил на мои слова ни малейшего внимания. Тогда я развернулся и побрел в гараж.
Там уже выписывал круги Капелевич с бутылкой в руках.
— Ну где ты там бродишь? Водка греется! — он остановился, с интересом уставился на коробку. — А это что?
— Можешь считать, что это кляп, — Я поставил коробку в машину, на сиденье. Никак не удавалось отделаться от ощущения, что из меня сделали дурака. Поэтому я достал стакан, протянул его Грише — Капелевич с готовностью налил водки — и выпил.

* * *

Высота дракона составляла метров пять в холке, если подобное понятие применимо к этим существам. Он наклонил голову почти к самой земле и широко раскрыл пасть. Частокол клыков — каждый в рост человека — предварялся банальным крылечком из четырех ступенек. Правда, без перил. Хотя первый испуг, выкинувший меня из этого мира, прошел, и я полностью понимал, что зверюга эта — произведение рук человеческих, но через зубы перешагнуть не решался. Жутковато все-таки — самому шагнуть в пасть дракона.
В этот миг дракон дохнул гнилостным желудочным запахом и тихо зарычал. Животный нутряной ужас полоснул по нервам, ноги сами собой скребнули по камням и в долю секунды отнесли меня на добрых двадцать метров. Только тут я остановился, отер холодный пот со лба и перевел дух.
Тьфу ты, черт… И чего испугался? Дракон-то каменный!
Словно откликнувшись на мою мысль, дракон снова зарычал на очень низкой, угрожающей ноте. Аж мурашки по коже побежали.
Ветер. Это всего лишь ветер. Неизвестный ваятель вырубил фигуру пустынного монстра так, что проходящий через пасть ветер начинает звучать на очень низкой ноте. А запах — от болота в долине.
Я подошел к краю террасы, взглянул вниз. Под густым зеленым ковром Голодного Поля влажно поблескивали мелкие окна воды, высилась у начала дороги Говорящая Скала, узкая оранжевая лента убегала к далекому поселку, за ним поднимались клубы пара над водопадом, к гулу которого я настолько успел привыкнуть, что даже не замечал.
Пожалуй только теперь я понял глубину трагедии, обрушившейся на долину:
Ведь здесь был не просто маленький поселок. Здесь жил даже не город. Целая страна. Где-то там, на высоте, стоял Небесный Город Повелителя Вселенной, шумели горные сады, в которых навеки остались, если верить легенде, глупые жадные шери. Трудились великолепные мастера, чеканившие бронзовые чаши и кувшины удивительной красоты, ковавшие крепкие клинки ольхонов, создававшие прекрасные скульптуры, вырубавшие храмы на террасах и в долине. Шумел густо населенный поселок. Уходили в пустыню драконов охотники и приносили драгоценную плоть, уникальное лекарство от всех болезней. Со всех концов мира стекались сюда караваны купцов за этим лекарством. Долина никак не могла прокормить такую массу народа, а значит купцы привозили в обмен на плоть драконов продукты, вина, ткани… И за все это нужно было платить. Охотники уходили в пустыню за драгоценной плотью, а менее ценную кость просто бросали в песках, как современные браконьеры бросают туши носорогов, взяв только маленький рог, или туши слонов, забрав только бивни. И никто не подумал — а что же будет потом?
А потом погиб под ударами копий последний дракон. А потом перестали приходить в долину караваны купцов. А потом началась голодная бойня всех против всех; сосед против соседа, Небесный Город против поселка охотников. И так до тех пор, пока в долине не осталось лишь несколько десятков человек. Да и в Небесном Городе, наверное, не больше… Интересно, существовала ли в этой стране партия «зеленых»? Даже если существовала, то проиграла. А в итоге о прошлом кипении жизни напоминают только огромные храмы, над созданием которых трудилось, наверное, больше мастеров, чем сейчас наберется жителей на горе и в долине вместе взятых.
Я снова взглянул на дракона. Он лишь на треть выступал из скалы: тяжелые чешуйчатые лапы с широкими перепонками меж когтей, острые высокие шипы вдоль хребта, низко опущенная голова, сверкающие изумрудами фасеточные глаза. В распахнутую пасть можно въехать на микроавтобусе.
Дракон снова утробно зарычал. Но меня это уже не испугало. Ведь самое страшное, что только есть в нашем мире — это человеческая глупость.
За клыками, в пасти чудовища, оказалось точно такое же крылечко, как и снаружи. В моих зубах немедленно застучал теплый пульс. Учуяли родственное место. Посреди пасти вздыбился язык, изрядно обугленный в верхней части. Похоже, его использовали в качестве алтаря. Дальше, в самом горле, лежала груда трухи и рухляди. Нечто, бывшее когда-то тканями и шкафчиком. Труха лежала совершенно сухая, а потому не вызывала чувства брезгливости. В кривом и потрескавшемся шкафчике нашлись три кувшина великолепной чеканки (на всех — рисунки драконов в разных позах), большая золотая, судя по весу, сковородка (а может и нет, зачем на поверхности сковороды нужен глубокий рельефный рисунок фасеточного глаза?) и, самое ценное, отлично сохранившейся ольхон. Что не говори, а сталь ковать здешние мастера умели.
После некоторого колебания — палица, она ведь просто хорошая дубинка, а клинковое оружие уже требует умения в обращении — я подпоясался ольхоном, а золотую чушку (стоимостью в моем мире в полтора бронетранспортера) бросил у алтаря. Потом выбрал из трех кувшинов самый маленький (когда что-то нужно таскать на своем горбу, я становлюсь очень скромным) и отправился обратно к Чегаю.
Парень уже пришел в себя и тихонько скулил. Лицо его наполовину почернело, нога поступила точно так же. Я потрогал пальцы на распухшей ноге. Теплые. Хоть и пришлось мне отработать три года на «скорой помощи», но познания в медицине остались на уровне среднего экстрасенса; поэтому не могу точно сказать, то ли теплые пальцы — признак сохранения кровообращения, то ли — начала воспалительного процесса. Главное — сохранилась чувствительность (Чегай выпучил глаза и заорал). Лицо я трогать не стал. Даже в самом худшем варианте ампутация головы — на самый эффективный способ лечения.
— Значит так, жертва обстоятельств. Я сейчас схожу за водой, а ты… — что ему посоветовать? Чтобы никуда не уходил? — а ты не беспокойся, скоро вернусь.
Чегай кивнул. Я накинул кувшин на плечо, благо большая изящно выгнутая ручка это позволяла, и повернулся к парнишке спиной. Облезлый «хозяин гор» стоял на самом краю оазиса и жадно смотрел на Чегая. Изо рта его капала густая слюна. Время от времени шери переступал на места и облизывался.
При таких длинных когтях, какими наделила этого ваську природа, на камнях он должен чувствовать себя не лучше, чем конькобежец на сухом асфальте. Но Чегай нынче тоже не скороход. Я вздохнул, опустил кувшин и повернулся к мальчишке.
— Ты кажется хотел доказать свое мужество, потомок рода Че?
Он кивнул, и даже попытался выпятить грудь.
— Ну, так готовься. Сейчас тебе предстоит немалое испытание. Мы перейдем для отдыха в другое место.
Парень даже не вздрогнул, хотя я на его месте, пожалуй, предпочел бы дальнейшему путешествию когти шери. Будь я Шварценеггер, то просто взял бы мальчишку на руки и перенес, но увы — мог предложить только свое плечо для опоры, а уж прыгать по тропке Чегаю пришлось самому. До храма дракона мы добрались только с заходом солнца. С трудом перевалившись через клыки каменной пасти, Чегай прошептал:
— Ты принес свое оружие в жертву дракону. Это хорошо… — и потерял сознание.
Я закинул ненужную палицу в груду трухи, расположил тело паренька на полу рядом с алтарем, присел у крыльца, испытывая чувство изрядного облегчения, и мгновенно провалился в сон.

* * *

С самого утра меня отправили с завхозом на овощную базу. На целый день. Приятным моментом оказалось то, что пока Терентий Палыч бродил по кабинетам с толстой пачкой накладных, я имел возможность покрутиться по городу с «халтурой». То есть, фактически, получил свою зарплату. И даже купил с «получки» бутылку «русской». И ведь как чувствовал! Вернулся на Звенигородскую в пять вечера, смазал машину, переоделся, и тут заваливается в гараж Гриша Капелевич, злой, как холерный вибрион после дезинфекции.
— Григорий, ты сегодня похож на муху цеце. Тебе кто-то наступил на любимую мозоль?
— Ты представляешь, целый день пашу как вол, и ни одна… — он запнулся, явно пытаясь перевести свою мысль с матерного языка на человеческий, потом протянул мне руку. — Здравствуй, Игорек, мы сегодня не виделись.
— Привет.
— Нет, ты представляешь, за целый день ни одна… падшая женщина… даже ма-аленькой баночки водки не принесла! Каково тебе работать в такой конторе?
— Не хнычь. В сумке за задним сидением плещется небольшой пузырь. Для поднятия твоего настроения.
— Правда? — Гриша юркнул в машину, вернулся с «Русской», сковырнул пробку, понюхал и расцвел. — Игрек, ты мой спаситель! Хочешь, я тебе пару зубов вылечу?
— Нет. Я не такой мазохист, чтобы сидеть под бормашиной без общего наркоза. Ты лучше объясни, как на ноге отличить вывих от перелома.
— Элементарно! — он еще раз нюхнул горлышко бутылки, поставил ее на пол, сел на диван, вытянул ногу перед собой и отчаянно закрутил ступней. — Видишь?
— Что?
— Это нормальное положение ноги. Если она торчит иначе, как-нибудь в сторону, под углом… ну, неестественно значит: тогда перелом.
— А вывих?
— То же самое, но когда неестественно торчит в суставе.
— А как вправлять, если вывих?
— Вот так вот берешь, — он вытянул руки перед собой, сделал зверское выражение лица внезапно заорал — Я-а-а! — и изобразил такое движение, словно хотел разбить воображаемый кирпич.
— Это как?
— Как-как, что ты ко мне пристал? Я зубной техник, а не патологоанатом. Давай лучше по стакану?
— Ну, давай, — покорно согласился я.

* * *

Холодный утренний туман колыхался по грани каменных зубов, почему-то не затекая вовнутрь. В пасти сырости почти не было, отчего утро казалось не таким холодным, как обычно. Чегай лежал рядом с алтарем и тихонько стонал во сне. Я присел рядом, внимательно осмотрел распухшую и почерневшую ногу. Выглядела она «естественно». Дотронулся до большого пальца — Чегай застонал — теплый. Хотелось пить. А больному пареньку, наверное, вдвойне.
Осторожно, стараясь не шуметь, я извлек из груды рухляди большой кувшин и отправился на выход.
Легкий, почти невесомый ветерок легко раскидывал хлопья тумана по карнизу. Влажные, плотные как вата белые комья вяло скатывались к краю обрыва и обречено рушились вниз. В сером сумраке тропинка угадывалась с трудом, и была скользкой, как ступени дома престарелых после уборки. К тому моменту, когда мне удалось дойти до оазиса, первые солнечные лучи упали на ледник по ту сторону долины, отразились и ярко осветили террасу. Последние нити тумана растаяли за считанные минуты.
Маленький кувшин валялся там, где его вчера бросили, а шери уже занял свое место на границе зеленой травы, нетерпеливо перебирая лапами.
«Будет приставать — тресну графином в лоб», — решил я и наклонился за оставленным кувшином. Мысль эта, видимо, очень явственно проступила на моем лице, поскольку драный горный кот только раз, мельком, заглянул мне в глаза, тут же развернулся и потрусил к краю обрыва.
Интересно, чем он здесь питается? Не яблоками же с деревьев? Птиц в здешних небесах не видно, хотя помет на камнях имеется, люди тоже вряд ли забредают. Может, сусликов ловит? Меж камней травинки редкие, а на оазисе зелень изумрудная, сочная… а голод не тетка… Вот и попадают в когти облезлого хищника.
При мыслях о теплых, упитанных тушках сусликов в зубах застучал горячий голодный пульс, но я не дал ему разыграться. Дошел до реки, ополоснул кувшины от пыли веков, набрал в них воды и вернулся к храму.
Чегай уже проснулся и сидел, прислонившись спиной к стене. Он слабо улыбнулся, увидев кувшины, и тут же жадно припал к самому большому. Блестящие струйки влаги потекли по щекам, по горлу… Зубы немедленно откликнулись горячим голодным пульсом. Я развернулся и вышел на воздух. Втянул в себя ароматы террасы. Еда. Тут много еды. Настала пора показать горному коту, кто здесь хозяин.
Однако шери на оазисе не оказалось.
Как сквозь землю провалился. Мои ноги осторожно ступали по мягкой, пружинящей земле, зубы жадно пропускали сквозь себя воздух, впитывая сытные запахи… Еда, еда. Шери исчез, но тут и без него много еды… Слева!
Поворот, прыжок! С истошным визгом скакнул в сторону серенький комок, моментально вылетел на камни, пробежал несколько метров и замер столбиком. Вот она, сила привычки: шери никогда не выходит на камни… А мне хватило одного прыжка.
Хорошо… Никогда в жизни не испытывал столько удовольствия от банального процесса еды, как после обретения Зубов. Хорошо…
Затрещали ветки, с ближайшего дерева шумно рухнул на пружинящую земли шери и заскулил, давясь слюной. Я бросил ему остатки тушки и пошел к храму. Хорошо… А Чегай, наверное, голодный… Где он тут корни маголы находил?
На небольшом пятачке земли, совсем рядом с оазисом, еще торчало три куста лопухов. Я вырвал все и понес болящему. Парнишка, увидев корни, заскулил не хуже хозяина гор. Отдав ему маголу, я присел рядом, еще раз осмотрел ногу.
При гангрене, кажется, появляется гной. Если так, то парнишке повезло: нога теплая, но не горячая. Значит, кровообращение не нарушено, воспалительных процессов нет. Боль чувствует — нервы не повреждены. Остается только ждать…

Глава 4
Встреча с охотниками

После пяти дней «в пасти дракона», лицо Чегая постепенно обрело цвет обычного синяка; именно все лицо — за эти дни синяк здорово расползся. Опухоль на ноге почти спала. Парень начал передвигаться по «комнате», но здорово хромал и жаловался на боль. Он, от скуки, перешерстил труху в глотке «дракона» и нашел там некий инструмент для добывания огня. Нечто похожее на медную орехоколку, на одной половине которой вделан камень, а на другой, в стальном зажиме, укреплена веревка. Схлопываешь эту хреновину ладонями — веревка начинает тлеть. Так что последнюю ночь мы провели в тепле — сожгли на алтаре остатки шкафчика.
Открытие навело меня на здравую мысль: за последние пять дней я успел поохотиться, а Чегай не ел ни разу — мне не удалось найти больше ни единого кустика маголы.
Поэтому я набрал на оазисе сколько мог хворосту (шери меня теперь обходил так далеко, как только мог), притащил в нашу обитель, оставил парня разводить огонь, а сам отправился за дичью. Суслик на этот раз зазевался совсем рядом с домом. Объел я его, признаюсь, изрядно, но обе задние лапы оставил больному.
В храме, у жаркого огня на алтаре, окорока через четверть часа зарумянились, став сильно напоминать хорошо известные «ножки Буша». Запах шел такой, что шери в своем оазисе стал орать громче любого рок-н-рольного солиста.
— На, ешь, — протянул я лапы Чегаю.
— Не буду, — замотал он головой.
— Как это? — опешил я.
— Потомок рода Че никогда не осквернит себя мясом! — заявил этот великовозрастный балбес, выпятив грудь.
— Ты чего, с ума сошел? — не есть мяса! До такого, кажется, даже патриоты «Гринпис» не дошли. — Чегай, мясо — это самый калорийный и полезный продукт в мире! Один бифштекс равен килограмму сена! Отсутствие мяса в пище приводит к умственной и физической деградации!
Он упрямо замотал головой.
— Сдохнешь, идиот. В этих двух лапах столько же еды, сколько в целой поляне маголы! — паренек отвернулся. — Да для чего я этого тушканчика ловил? Ешь!
— Потомок рода Че… — опять завел он свою пластинку, и я взорвался.
— Не будешь? А тащить тебя по скалам кто станет? Когда ты с голоду ноги протянешь? Я? Хрена тебе лысого! Жри, или сброшу вниз к чертовой матери!
Я ткнул окорока ему в рот. Он стиснул зубы и замотал головой.
— Ах так?! — я схватил его за руку, выволок наружу — весил он не так уж много — поставил на край обрыва и снова ткнул окорока ему в рот — Жри или прыгай, черт тебя дери!
Он мгновенно вспотел и попытался попятиться от обрыва, но я не дал отступить, снова ткнув в зубы еду.
— Ну?! — он дрогнул и начал судорожно обгрызать мясо. Когда паренек проглотил последний кусок, я отпустил руку. Чегай отступил от обрыва, и тут у него начались рвотные спазмы. В моей руке немедленно оказался ольхон.
— Попробуй только блевануть, — спокойно сообщил я, приставив лезвие к его горлу, — мгновенно глотку перережу!
Чегай побледнел, но тошноту подавил.
— Вот так. Это тебе не лягушачьи лапки, не отравишься.
В армии такой метод воспитания называется «дедовщиной». Вот уж не думал, что на «гражданке» придется этим заниматься.
— Все. Свободен.
Парень кивнул и буквально уполз обратно в «драконью пасть». На следующий день он выглядел, естественно, куда бодрее.
— Вот видишь, как хорошо? Еще пара окороков, и будешь скакать, как мартышка.
— Лунный Дракон, я прошу тебя… — он замялся.
— Что такое?
— Лунный Дракон, не говори ни кому… Ну, про это… Что я мясо ел…
— Про мясо?.. — тут я просто расхохотался. Нашел чего стесняться, недоумок. Впрочем, в моем мире таких «защитников живого» тоже хватает. «Не буду носить шкуры убитых животных!» — а значит зверьков на песцовых фермах — под нож. «Не буду есть телятину!» — а значит коров стельных — под нож. Ни ума, ни элементарного соображения… И этот туда же. Такой же безответственный болтун. Он не отказывается от мяса. Он боится, что про это узнают. — Ладно, не скажу.
Парень облегченно откинулся к стене. Боится… Чего? Плохо подумают о герое, прошедшем путь настоящего мужчины?
— Чегай, а какой он, твой Небесный город?
— Небесный Город… — паренек мечтательно прикрыл глаза. — Небесный Город, это алые зеркальные стены домов, это яркие флаги родов повелителей над шпилями, это красивые люди на гладких каменных улицах. Это цветущие кроны садов за оградами. Он сказочно прекрасен. Вечное озеро… Ладья мертвых просто парит в воздухе…
В уголках его глаз выступили капельки слез. Он тряхнул головой и посмотрел на меня.
— Ты можешь не верить, но он действительно таков. Он существует. Это Город Повелителя Вселенной, он строился лучшими из мастеров, он самый красивый в мире. Он тебе понравится. Ты будешь почетным гостем рода Че… Если мы дойдем…
— Дойдем, никуда не денемся, — махнул я рукой, встал и вышел на воздух. Небесный Город… Может, действительно есть смысл поселиться в «самом красивом городе Вселенной»? Особенно имея ореол героя, прошедшего дорогу настоящего мужчины и некий статус «почетного гостя рода Че». Хотя, для этого сперва нужно дойти. Как там его нога? Можно уже ходить или нет? Нужно у Галины Павловны спросить. Она-то врач, должна знать.
— Чегай!
— Я слышу, Лунный Дракон.
— Схожу-ка я за водой. Пусть запас будет.
Но на реке мне побывать не довелось. Шери, повелитель местного оазиса, пугливо жался к траве на краю обрыва. Увидев это, я тоже предпочел залечь за камнем, у которого в свое время подвернул ногу Чегай. Скоро стала заметна и причина кошачьего испуга: вдоль скальной стены шли охотники на драконов. Семеро. Трое с копьями. Все они несли за плечами скатки — именно за плечами, а не на спине. Небольшие тряпочные свертки были обмотаны веревками, концы веревок перекинуты через плечи и завязаны на лопатках. Получалось, что тючок держался на уровне шеи. Удобно: грохнешься на спину — ударишься скаткой, а не головой.
— Смотри, Малх! — окликнул первого, высокого, крепко сбитого мужчину в чалме, второй — невысокий, худощавый парень. Малх обернулся, увидел уходящую наверх тропинку, ободрительно кивнул и стал подниматься по ней. Через несколько минут процессия скрылась.
Вырвался облегченный вздох, а потом уже я спохватился: почему не бросился на них? Почему не стал сражаться? И снова явственно увидел перед собой голубые глаза с карими лучиками… Предал. Снова предал… Урод. Трус. Трус, трус, трус…

* * *

Мысль о ноге Чегая появилась очень вовремя — к обеду. А-то ведь или забыл бы снова, или отправили бы куда подальше. В смысле — работать. Но сегодня, после утренней поездки на аптекарские склады, ничего против меня придумать не успели, и я бодрою трусцою поскакал к главврачу.
Галина Павловна забыла закрыть дверь кабинета. А зря — она плакала. Тихо плакала за своим столом. На рабочем месте. И бедный Чегай снова вылетел из моей головы.
— Галина Павловна, что случилось? Не надо, зачем вы?
— Уйдите, Игорь, — оторвалась она от стола.
— Да что случилось-то?
— Уйдите, пожалуйста.
— Может, я помочь могу?
— Чем? Ну чем вы можете помочь? Может у вас пара миллионов завалялась? — она опять разгорячилась, и слезы, слава богу, течь перестали.
— Чем смогу…
— Я ведь сама нашла, сама. Коммерческого больного. Нам ведь разрешили последнее время… И из мэрий привозили, и наш директор… А тут у меня знакомые оркестранты. Они на гастроли уезжали… Бабушку привезли… Так она у нас, как родных руках была. Нянечки постоянно рядом, белье чистое, попить, судно дать… Я думала — хоть немного своим доплачу, обещала… Они старались. А прихожу к директору, он: «Спасибо вам, Галина Павловна, мы на эти деньги новые краны купили…» А где они, эти краны? А что я людям скажу? Уйдите Игорь. Пожалуйста…
Я тихонько притворил дверь, а в душе осталось очень нехорошее чувство. И оно искало выхода. Как припечь директора, я не придумал, а вот чем припечь главбуха — идейка появилась.
Пусть она сама распишется в собственном бессилии. Возьму с нее бумажку. Да еще припугну, что в мэрию отправлю.
Для порчи руководящих нервов оказалось достаточно шариковой ручки и листа бумаги:

«Главному бухгалтеру Интерната № 11 от вод. Сомова И. А.
ЗАЯВЛЕНИЕ
Прошу оплатить расходы по закупке запчастей к а/м „Латвия“ на общую сумму 756.43 рублей. Чеки прилагаются.»

Вот так. Дата, подпись. Пусть распишется, что оплатить не может. А я еще припугну, будто через суд деньги стану требовать. И именно с нее, как с главного экономиста нашей конторы. Довольный, как слон после бани, я отправился к Наталии Викторовне.
— Добрый день. Подпишите, пожалуйста, бумагу.
Толстуха мельком взглянула на заявление и тут же кинула его обратно.
— Денег пока нет.
— Ну, вы так и напишите: «отказать», — вернул я бумажку на стол.
— Как это? — опешила главбух.
— Элементарно. Наложите резолюцию. Хотите — «выдать», хотите — «отказать». И все.
— Нет у нас денег! — снова заявила она.
— А я и не прошу. Резолюцию наложите.
— Вы меня отвлекаете, Сомов. Выйдите из кабинета! — она попыталась уткнуться носом в другие бумаги, но не тут-то было: я нагло уселся на уголок стола, прикрыл ее бумаги ладонью и елейным голосом напомнил.
— Вы еще ничего не написали. Не отвлекайтесь.
— Что вы себе позволяете? — она схватилась за телефон, но я тут же прихлопнул и его.
— Сперва со мной разберитесь, а потом другими делами займетесь. Вот, я и ручечку приготовил…
— Да я вас за такие выходки!!! — злобно заорала она и попыталась стукнуть меня трубкой.
— Ай-яй-яй, какой хулиган, — поразился я своему поведению и перехватил руку с телефонной трубкой. — А давайте милицию вызовем? Злодей и бандит заставляет выполнять свою работу бухгалтера дома престарелых! Они сразу приедут. Точно говорю.
И тут произошло то, чего я никак не ожидал: она вырвала заявление, открыла ящик стола, достала из него две пачки денег, швырнула их мне в лицо, быстро накарябала — «Выдано на ремонт а/м 1 (одна) тыс. рублей» — и сунула бумажку мне.
— Распишись. — И кинула такой взгляд, аж пятки зачесались.
— Спасибо вам большое, — немного растерявшись, вежливо поблагодарил я и вышел прочь. Денег, естественно, не забыл.
Примерно через полчаса, когда я уже снова ползал под машиной, в гараж зашел директор.
— Что ты натворил в кабинете Натальи Викторовны? — суровым тоном спросил он.
— Ничего, — откликнулся я. — Чеки на запчасти принес. Она оплатила. С гаком. Теперь карбюратор куплю новый, подвесной подшипник поменяю. Разбитую фару наконец-то сменю. А-то ведь ездить стыдно.
— Разве ты не знаешь, что у интерната денег сейчас нет?
— Значит, она из своих дала? — ехидно поинтересовался я. — Ой, не верится в ее доброту.
— Ты очень плохо себя ведешь, Игорь. Как бы не вышло это тебе боком…
Я не выдержал и вылез из-под машины.
— Вы что, пугать сюда меня пришли? Интересно, чем? Премию снимете? Так я зарплаты третий месяц не вижу. Уволите? Так нынче суды не просто восстанавливают, они еще и моральный ущерб насчитывают. Вы увольнять будете, незаконно, как нетрудно доказать, а я бабки за моральный ущерб получать. И работать не надо.
— Ты пожалеешь об этом, Игорь, — холодным, как рука утопленника, голосом отчеканил Сергей Михайлович. — Очень пожалеешь.
Он резко развернулся на каблуках и вышел из каретной. А я удивился собственной наглости. Наверное, дело тут было не в моей смелости, и даже не в слезах Галины Павловны, а в голубых глазах с карими лучиками. На охотников напасть струсил, так хоть перед директором повыпендривался. Естественно, он копья к горлу не приставит…
Сердце опять защемило болью потери и жаждой мести… Тхеу… Зря ты поверила в меня. Лучше бы я сдох тогда под забором. Трус.

* * *

— Подъем! — я согнал с большого кувшина муху, перелил воду из него в маленький и повесил на плечо. — Вставай, пошли.
— А… — Чегай явно хотел что-то сказать, но встретившись с моим взглядом, запнулся и поднялся на ноги. Он был нисколько не повинен в моем раздражении, однако под горячую руку попасть не желал.
Двигались мы медленно: парень, хотя и молчал, сильно хромал и морщился от боли. Камни за день так нагрелись на солнце — не прикоснуться. А тропинка пологостью не отличалась: небольшие завалы из мелких булыжников, трещины, огромные валуны, через которые, хочешь не хочешь, приходилось переползать на четвереньках. А потом тропа вышла на карниз шириной сантиметров двадцать — с мой подоконник — и пришлось жаться спиной к скале, двигаясь почти на ощупь. Да чего там почти — просто на ощупь. Вжавшись затылком в камень, нагретый, как сковорода, можно увидеть только солнце, оседающее к горным вершинам по ту сторону долины. В голове одна мысль: «Погано карасям на сковородке. Но их хоть крышкой закрывают».
Нас не закрывал от солнца никто. Лучи пробивали рапсодию насквозь, едкий пот тек по телу, кусаясь, как тысяча злющих ос. Жутко хотелось чесаться — сорвать все до последней тряпки и разодрать тело до крови. Но приходилось вдавливаться в скалу и медленно, бочком, двигаться вперед. Убить первооткрывателя этой тропы мало.
А солнце очень медленно заваливалось за сверкающий изумрудным льдом хребет. Стало немного легче. А потом я понял, что мы покойники.
Мало того, что трус, так еще и полный идиот! Не мог завтрашнего утра подождать, вожжа под хвост попала — в поход рвануть. В погоню. Теперь вот солнышко уходит за горизонт, а мы остаемся на карнизе в темноте.
Я повернул голову вперед, но увидел только пару метров серого неровного монолита и обжег ухо. А смотреть под ноги мешало плечо. Сумерки сгущались с невероятной быстротой.
— Лунный Дракон, ничего не вижу! — донесся шепот Чегая.
— А что ты собрался увидеть? — огрызнулся я.
— Мы упадем…
— Тут тысячи людей ходили, и ничего, не падали.
— Откуда ты знаешь? — с надеждой поинтересовался Чегай.
— Зато прохладно, — с деланной бодростью отозвался я, и сделал пару осторожных шагов. И ничего, не помер. На душе немного отлегло. Дойдем. Не мог же я попасть в этот мир только для того, чтобы сверзиться с обрыва? Наверняка есть какая-то цель. Дойду до нее, и все закончится. Буду спокойно крутить баранку и пить водку с Гришей Капелевичем. И со смехом вспоминать этот дурной сон.
Снизу, из долины, потянуло теплой влагой. Чего нам точно сейчас не хватает, так это того, чтобы каменный карниз намок.
— Скользко, — тут же Отозвался Чегаи.
— Еще нет. Шевели ногами.
— Смотри, нас зовут костры охотников!
От этих слов я чуть не потерял равновесие и лихорадочно закрутил головой. Но оказалось, что это всего лишь звезды. На черном бархате неба зажигались холодные серебряные искры, их становилось все больше и больше, пока чудесный ковер ночи не развернулся в полной красоте. Дневное тепло еще не успело покинуть горы, и тьма казалась нежной, ласковой. Она не жгла яростным жаром, она обнимала негой, успокаивала измученное тело, освежала мысли.
«Боже, как красиво!» — вроде бы не к месту подумал я, и понял, что не погибну. Среди такой красоты нет места смерти. Я дойду до конца, и пойду дальше, пока не выполню все, для чего предназначен. Вот только для чего? Дойти до Небесного Города?
Нога уперлась в препятствие. Я осторожно ощупал его ступней. Похоже на ступеньку. Поднялся на нее. Потом еще на одну.
Сдвинулся на пару шагов. Внезапно стена исчезла, и я с криком рухнул назад… почти на полметра. Больно ударился спиной и понял — дошли. Площадка.
А с тропинки по-прежнему доносился дикий вопль. Чегай драл глотку, как котик на лежбище.
— Эй, младший сын властителей Че, хватит орать.
— Ты жив, Лунный Дракон?
— А ты как думаешь?
— Я не знаю… Ты закричал, и я закричал…
— Понимаю. У меня тоже такое бывает.
— Так ты не упал?
— Не каркай… Расскажи лучше о Небесном Городе.
— Он прекрасен, Лунный Дракон, — сдавленно сообщил Чегай. — Дороги гладкие, как Вечное озеро в безветрие. Дома красные, как вечер небесной грусти. А крыши покрыты бронзой. Древней, как мир. — Голос его окреп и звучал с обычной тоской. — Она стала зеленой от возраста и кажется кроной огромного дерева. Только не расцветает. А сады цветут… Они покрываются бутонами так, что не видно листьев. Стоят деревья. Белые, розовые, алые, желтые. А у нас в саду есть голубое дерево. Плоды его странные и невкусные, но как оно цветет!
— Чегай, — перебил я его, — хватит торчать над обрывом. Иди сюда, тут расскажешь…
Паренек радостно пискнул, зашуршал, и через пару минут со вполне простительным воплем рухнул на меня.
— Пришли! — выдохнул он.
— Как нога?
— Нога? А я и забыл про нее…
— Вот видишь. Давно надо было идти. Движение лечит все… — я вспомнил одну из его фраз и спросил. — Чегай, а что такое «вечер небесной грусти»?
— А? — он сделал из кувшина несколько глотков, а потом ответил. — Иногда, по вечерам, закат бывает красным, как гранит. На следующий день небо обычно затянуто облаками, а иногда даже плачет… — он снова присосался к кувшину.
— И часто такое бывает?
— Часто. Почти каждый год.
— Здорово… — вяло откликнулся я. Надо же, дождь — почти каждый год… и провалился в сон.

Глава 5
Заречане

Они все посходили с ума, Игорь! — горячилась Галина Павловна. — Вы понимаете, с ума! Или специально гадят людям! Заменить педиатров домашними врачами! Идиоты! С таким же успехом меня, геронтолога, можно направить чинить космические корабли! Обычный врач ничего не смыслит в детских болезнях! Наш профессор десять лет назад был во Франции. В составе делегации. Он присутствовал на приеме больных местным корифеем. Обычным практиком. Так француз поставил детям семьдесят процентов неправильных диагнозов! А в половине остальных случаев назначил неправильное лечение! Буржуи от таких результатов едва не свихнулись! Они теперь свою медицину по нашему образцу перестраивают. А мы по ихнему. Попомните мои слова, Игорь: ни в коем случае не допускайте к своему ребенку врача общей практики! Только педиатра!
— Хорошо, Галина Павловна, — спокойно согласился я. Возможно, она и права. А вот Гриша Капелевич всерьез считает, что правительство решило сократить численность населения. И поскольку выбирали сие правительство всенародным голосованием, то и решение его надо выполнять, будь оно хоть трижды бредовым.
С Галиной Павловной и Гришей все ясно: врачиха считает целью жизни улучшение жизни старичков, она и сама в сорок с небольшим выглядит и мыслит как старушка; а для Гриши цель — выпить как можно больше водки. Не стоит морщиться — задача не менее здравая, нежели желание забраться на макушку какой-либо горы, или накопить как можно больше использованных почтовых марок. Можно объяснить стремление накопить как можно больше денег или добиться научных знаний, но как объяснить стремление обучать или растить детей? Зачем? Ведь нужно дать им цель жизни! А просто размножаться — это уже не разум человеческий, это инстинкт.
Хорошо было дедам: они коммунизм строили. И детей этому учили. Хорошая цель. Главное — недостижимая. Ведь достижение цели страшнее поражения. Потерпев поражение, можно делать новые и новые попытки, а вот если добился своего — делать уже больше нечего. Добился власти над миром — теперь можешь пойти и утопиться.
Может, и мне власти над миром захотеть?..
Не хочу. Спать по четыре часа в сутки, как король Фридрих, трястись над каждой минутой и копейкой, нервничать из-за слухов про соседского генерала, из-за просчетов в вооружении, из-за упущенных возможностей, и навсегда забыть, как у девок лифчики расстегиваются? Уж лучше водку с Гришкой пить. Похоже это на цель жизни — пить с зубным техником, копить «нахалтуренные» червонцы в кубышке и увиливать от матримониальных расчетов подруг приятельских жен? Нет? А какой же она должна быть, эта цель?

* * *

От таких мыслей голова пухла и нагревалась, она кипела и булькала, она почти сварилась, когда я, наконец, проснулся, охнул от жаркого солнца, повисшего над самой головой, нащупал рядом кувшин и попытался заслонить им голову. Внутри тяжело плеснулась вода. Захотелось пить. Я прикрыл глаза рукой и сделал несколько глотков. Маслянистая теплая жидкость жажды не утоляла.
— Счас сдохну, — простонал я. Где ты, нежная, освежающая ночь? Какой дурак решил, что спать нужно не днем, а ночью?
Рядом зашевелился Чегай, сел на камень спиной к обрыву, рассеянно покачался, открыл глаза.
— Ой, где я? Лунный Дракон? Разве ты не сон?
— Не знаю. Интересно, а Галина Павловна мне приснилась, или я все же был на работе?
Мы тупо уставились друг на друга, потом я предложил.
— Пошли отсюда, пока солнце последние мозги не выпарило.
Чегай кивнул, сонно качнулся, покосился назад… глаза его округлились от зрелища близкого края пропасти, и парень с завидной резвостью стреканул вперед меня.
Уже минут через пять заныли ступни ног — уж очень круто тропинка забиралась вверх, но это было намного спокойнее узенького карниза над пропастью. Примерно через час уклон стал быстро уменьшаться, и мы вышли на следующую террасу.
Пожалуй, ее уже можно было назвать плоскогорьем: слева, примерно в километре от нас, зеленела роща, справа, до самого горного отвеса, отстоящего метров на триста, там и сям плотными шарами крон высились деревья.
— Ай-га-а! Ай-га-а! — заплясал Чегай, размахивая руками, — Дошли! Дошли! Я видел эти деревья, Лунный Дракон, я их видел сто раз! Тут! Рядом! С того берега! Дошли! Ай-га-а!
— И куда теперь?
— Идем, идем. Я знаю, — он схватил меня за руку и быстро потянул вдоль обрыва. Метров через сто мы вышли на дорогу. Самую настоящую проселочную дорогу — на моем «Рафе» проехать можно.
По дороге идти было легко и приятно, не то, что скакать по камням. Повеяло свежестью, послышался плеск. Жажда немедленно схватила за горло — я свернул, перешел на бег и за минуту достиг берега реки.
Вода шумела далеко внизу, метрах в пяти, а зеркально отполированные стены ущелья не оставляли ни единого шанса спуститься вниз. Можно запросто умереть от жажды, любуясь на игру волн под ногами, но не получить ни глотка. Я вздохнул, припал к горячему горлышку кувшина, налил полное брюхо жидкости, но пить хотелось все равно. Река внизу дразнила прохладой, свежестью, чистотой…
— Я был вон там, — дернул меня Чегай за руку и указал на другой берег, — два года назад, с сыновьями властителей рода Ло.
— И часто вы сюда наведываетесь?
— Да, довольно часто. Сюда заходит каждый. Хоть раз в жизни. Ведь здесь проходит Дорога Смертных, просителей к повелителю…
— Чегай, — перебил я его, — скажи внятно, сколько нам придется ждать, пока кто-либо забредет на тот берег? День? Неделю? Год?
— Ну… — замялся наследник властителей рода Че.
— Понятно, — оборвал я его думы, — Может год, может два… Тогда как нам самим перебираться через реку?
— Там мост через Горную струю, — оживился парень. — Он разрушен, но только наполовину. Можно взять веревку, раскачаться и спрыгнуть на ту сторону.
— А где взять веревку?
— А там, у моста, заречане живут. Дикари, мясоеды. У них возьмем.
— Ну, пошли.
Удивительно одинаково мыслят люди. Сколько селений стоит на берегах рек — не сосчитать. И в каждой деревне обязательно есть обычные жители, и есть заречане. И в здешних горах тоже самое. Слова «река» нет, а заречане — есть.
Горная струя сделала плавный поворот, и я увидел мост. Когда-то это была изящная каменная арка, по которой шла Дорога Смертных. Но теперь от моста осталась максимум треть. Метров сорок грубой кладки давно рухнули в воду, да еще прихватили с собой верхний край того берега. Уцелевший обрубок висел метрах в семи над водой. В принципе, можно обвязаться веревкой и переплыть… Но водичка — как вспомнишь, так вздрогнешь. Да и выбраться наверх по отшлифованному водой обрыву по силам только мухе.
— Где, ты говоришь, раскачаться можно?
Чегай промолчал. Похоже, в его воспоминаниях все выглядело совсем иначе.
— Ладно… — похлопал я его по плечу. — Показывай лучше, где тут ваши заречане живут.
— Да вот же, рядом с дорогой!
Сперва я не понял, о чем он говорит, пригляделся, и внезапно понял, что сплошные густые заросли у дороги — обман. Кустарник скрадывал стены, а кроны деревьев сливались с зеленой крышей над ними. Рядом с дорогой стоял мастерски замаскированный дом. И сразу стали хорошо различимы узкие бойницы, слуховые (или наблюдательные) окна на кровле, стал отчетливо ощутим запах дыма. Это явно не жилье, это опорный пункт, от которого до сих пор веяло опасностью. По животу пробежал холодок, рука невольно легла на рукоять ольхона.
— Что встали? Идем, — шагнул я вперед.
Вход в маленькую крепость нашелся со стороны Горной Струи; — стены отстояли от силы на метр от обрыва, и желающему попасть вовнутрь пришлось бы пройти мимо трех бойниц. В стенах под бронзовой крышей царило не меньшее запустение, чем в поселке охотников. Сгнившие в труху полы, просевшие стропила, небо, местами голубеющее сквозь дыры в кровле. Нужно было уносить ноги, пока все это не рухнуло на голову.
По ту сторону крепости обнаружилось еще несколько густо обсаженных деревьями домов. Над крышей одного из них вился вялый дымок.
Не нравилось мне все это — рука ударила по рукояти ольхона, и он послушно запрыгнул в ладонь — ох, не нравилось. Больно тихо. И дымок над стенами дома без крыши… За спиной ощутимо напрягся Чегай. А ведь я так и не сказал ему, что видел на тропе охотников. Забыл.
Невольно пригнувшись, я сделал несколько осторожных шагов к дому, в зубах теплыми толчками застучал пульс. На дереве — в кроне — никого, на соседнем тоже пусто. Можно сделать еще два шага, и заглянуть в окно… Я коротким ударом вогнал ольхон в ножны и повернулся к Чегаю.
— Все. Нет больше никаких заречан.
— Почему? — он подошел, заглянул в окно… — Пожар?
— Пепелище. Гнилая труха так не горит. Здесь жили люди, — я показал на закопченные стены, оплавленные бронзовые листы. Крупные угли, оставшиеся от балок, еще дымились. — Вчера надо было приходить. Сегодня людей здесь уже нет.
«Есть!» — я даже не понял, откуда появилась такая мысль.
Дома в поселке не огораживались каменными заборами. Просто сад, в котором стояло пять каркасов от бывших жилищ. Деревья, кусты… За углом ближайшего дома… Заброшенного дома без крыши…
— Лунный Дракон! Смотри, магола! — Чегай выдернул крупный корень, принялся его очищать.
А я все смотрел и смотрел на угол дома, прислушиваясь к теплому пульсу зубов… Пот… Пахло потом, шерстью, свежей влагой… нет, не влагой… легкий запах молока с острым привкусом страха… Ткань… Едковатый запашок застарелого пота, и свежий, чистый, молочный… Они смешивались, создавая букет, который мог принадлежать молодой девушке, уже созревшей для рождения детей, но ни разу не побывавшей в руках мужчины и одновременно мужику с усталым, не способным скрыть себя телом, из каждой поры которого выделяется неусвоенная органика… Двое?
Я думал, пытался осознать свои мысли… Еда? Кто-то молоденький и вкусный, и еще один, старый и жесткий. При таком подходе к запаху все становилось понятным. Там прячется девчонка и дед.
В те минуты я и не подозревал, что застыв, как истукан, и вперив взгляд в угол дома, затеял психологический поединок. А поскольку о поединке не подозревал, то его не трудно было и выиграть: спрятавшиеся заречане не выдержали, и вышли из укрытия.
— Эй, вы кто?
Все оказалось совершенно точно: приземистый, на голову ниже меня, широкоплечий дед в серой от возраста рапсодии, с длинным копьем в руках, и хорошо сложенная девушка лет двадцати с чуть раскосыми серыми глазами. Девушка держала в одной руке ольхон, а в другой кувшин, такой же как у меня. Объединяли их прически — густые копны черных кудрей, и красные шерстяные браслеты от запястий до локтей, плотно обтягивающие руки. Дед выглядел заметно моложе своих лет, а девица — заметно старше… А еще они были голодными. Это придавало аромату девушки удивительную чистоту и обаяние. Дед все равно пах неприятно. Старость не радость.
— Кто вы такие? — повторил он свой вопрос.
— Я — Чегай из рода властителей Че Великого Небесного Города Повелителя Вселенной! — выпятив грудь сверкнул глазами мой парень. Он небрежно поигрывал ольхоном. — А это Лунный Дракон. Мы возвращаемся из Долины Драконов Дорогой Смертных. А кто вы, заречане?
— Мое имя — Замлеркидморлан, — старик опустил копье и склонил голову, — а это моя внучка, Ирена.
Девушка поставила кувшин на землю и перехватила ольхон двумя руками. Лезвие дрожало в моем направлении. То, что я не обнажал своего клинка, явно приводило ее в замешательство. Ирене хотелось драться.
— Похоже, тут побывали охотники, — взглянул я на тлеющий дом. — У вас никто не погиб?
— Нет, — угрюмо откликнулся дед, — мы вовремя успели спрятаться на смотровом камне.
— Негодяи, подлецы! — внезапно крикнула девушка звонким голосом. Ей очень хотелось перерезать кому-нибудь горло. В отместку.
— Все сожгли… — понял я.
Дед кивнул. Чегай переступил с ноги на ногу, придвинулся ко мне. Он тоже не знал, что делать с обнаженным ножом. Схватка не начиналась, но и прятать оружие первому казалось признаком трусости.
— Мой друг немного проголодался и съел маголу из вашего сада. — развел я руками. — Вы не в обиде?
— Чего теперь, — махнул рукою дед. — Дома нет, чего маголы жалеть?
— Тогда, может быть, вы поедите вместе с ним, а я схожу за водой? У вас есть спуск к Горной струе?
— Есть. Вон там, — он показал приметный камень на берегу реки.
— Хорошо. Может, и для вас набрать? Чего два раза ходить?
Дед пожал плечами. Я улыбнулся Ирене и поднял кувшин из-под ее ног. Она нервно передернула плечами и спрятала ольхон. Драки не будет… у нее даже слезы на глазах выступили. Естественно. В один миг лишиться всего, нажитого в своей жизни, нажитого предками. Поневоле на каждого встречного кидаться станешь.
Спуск к реке — громко сказано. В отполированном — камне обрыва оказалось двенадцать выбоин одна под другой, до самой воды. Размер выемок не превышал тех, которые я выгрызал, забираясь на эту чертову гору. По мне — лазать здесь за водой можно только со страховочным поясом. Но — назвался груздем, полезай в кузов. Сам напросился за водой идти. Пришлось лезть.
От Горной Струи веяло прохладой. Хотелось присесть, опустить ладони в поток, сполоснуть лицо. Но — увы. Размер нижней «ступеньки» позволял только слегка наклоняться и черпать воду кузшином, после чего этот сволочной сосуд резко тяжелел и обжигал холодом.
Когда я вернулся, заречане с Чегаем мирно сидели рядышком и уплетали маголу за обе щеки. Я опустился рядом с дедом.
— Скажи, а как нам в Небесный Город попасть?
— Никак, — спокойно сообщил дед. — Мост развалили, а через Горную Струю не перепрыгнешь.
— Может, другой путь есть?
— Есть-то он, есть, да не пройдешь.
— Почему? — навострил уши Чегай.
— Вокруг горы идти надо. Через Горные Сады. А там шери — как песка в Долине Драконов. Три года назад родителей вот ее загрызли, — дед кивнул на Ирену. — Не пройти.
— Понятно…
Попались, в общем… Назад не вернуться, через Горную Струю не перелететь, по Горным Садам не пройти… Что же теперь, всю жизнь на этом пепелище оставаться? Я встретил взгляд Чегая и с мрачной уверенностью сообщил:
— Пройдем.
Ночевать мы остались у заречан, под садовыми деревьями, на которых только-только стали завязываться плоды, на удивительно мягкой, теплой и нежной, как перина, земле. А утром, когда Чегай набивал за пазуху начищенную впрок маголу, пришел дед Зармленкидморлан.
— Мы тут поговорили со внучкой, — с явной неуверенностью начал он, — Нет больше дома. С голыми руками остались. Да еще бродят тут теперь… Эти, охотники. Пойдем мы с вами, вдруг действительно получится. Ирена девка крепкая, а я все дорожки тут знаю. В тягость не будем.

* * *

В тягость оказались мы с Чегаем: дед шел впереди широким, уверенным шагом, девушка не отставала от него ни на йоту, а мы запыхались через считанные минуты. По камням шагать — нужно не меньше навыка, чем на палубе яхты в шторм устоять. Тропа, постоянно петляя, вела между огромными, в полтора — два человеческих роста валунами. Скоро стало колоть в боку, заболели ступни… Вот мы и прозевали все на свете…
Я со всего хода ткнулся в спину деда, отступил, перевел дух, глянул ему через плечо: валуны расступились, открывая уходящие вдаль зеленые заросли, а на прогалине между травой и валунами пылал костер. Вокруг него сидели веселые, смуглые, крепкие охотники.
«Бежать!» — немедленно вспыхнула в голове трусливая мысль, а потом я явственно увидел перед собой голубые глаза с карими лучиками, и сознание затопила глухая ярость: все, хватит! Никуда я больше не побегу!
Охотники, обмениваясь удивленно-веселыми криками, быстро и умело развернулись в цепь и пошли к нам. Рядом опустил копье дед, сверкнули клинки в руках Ирены и Чегая. Я ударил ладонью по рукояти ольхона, пригнулся, широко расставив ноги, и приготовился к схватке.

Глава 6
Как получать зарплату

Шестеро охотников, пять копий. Они медленно приближались, нацелив на нас отливающие холодом острия. Узкое трехгранное жало, полутораметровое древко, небольшое расширение на конце. Видимо когда-то, очень давно, сто лет назад, копья погружали в тело дракона на всю длину… И сейчас появилась реальная возможность испытать это на своей шкуре.
Я сдвинулся немного вправо, прикрывая собой Ирену, и ощутил плечом плечо деда. Девушка попыталась обойти нас и встать в общий ряд, но я снова сдвинулся и оставил ее за спиной. Нечего ей грудью на штыки лезть.
Охотники приближались. Я узнал красавчика, с которым уже пришлось драться внизу, и решил, что уж его-то убью в любом случае. Он первый, а там посмотрим. Парень поймал мой взгляд и нехорошо улыбнулся. В памяти внезапно всплыло его имя — «Кюг». Ну что ж, Кюг. Улыбайся… Пока…
— Перестаньте, други! Зачем пугать гостей? — послышался твердый, с легкой хрипотцой, голос. — Гость у костра — удача путника!..
На лице парня выразилось неописуемое изумление: рот — слегка приоткрылся, голова склонилась набок. Он плавно повернулся вполоборота и кинул назад короткий взгляд. Позади охотников, у костра, выпрямился во весь рост высокий мужчина в чалме. Пожалуй, это единственный человек в долине, который носил головной убор. У него были ангельски невинные голубые глаза, но взгляд, тем не менее, получался довольно суровый. Видимо, сыграли свою роль глубокие морщины на лице и землистый цвет кожи — так ангелы не выглядят. Сложением он сильно уступал парню передо мной, но под кожей рук перекатывались прочные узловатые мышцы. Тело — без малейших признаков жира. Тоненькая золотая цепочка на правой руке, на обеих кистях не хватало по мизинцу.
— Ты уверен… — начал было Кюг, но его перебил тщедушный пацан лет пятнадцати с двумя широкими шрамами поперек лица.
— Малх! Ты щ-що?! Да мы их щ-щас размажем! — визгливо заверещал он. — Шери скормим!
Малх одним прыжком преодолел несколько шагов и влепил мальчишке такую затрещину, что между валунов загуляло эхо. Пацан втянул голову в плечи и стреканул в сторону костра. Охотники засмеялись, трехгранные наконечники поднялись к небу.
— Не обращайте внимания, — с профессионализмом бывалого коммивояжера улыбнулся Малх, — Ривьен у нас дурачок. Мы рады тебя видеть, Лунный Дракон. Правда, Кюг?
Парень пожал плечами.
— Правда, Хайте?
— Гость есть гость, — медленно двигая челюстью произнес толстяк, стоящий от меня дальше всех, положил копье на плечо и двинулся к костру.
— Чапа, — Малх тронул за плечо стройного парня перед дедом, — гости, видимо, боятся не поместиться у нашего огня. Зажги для них второй костер.
— Ты чего, Малх? — удивился пожилой мужик с большим носом, рыхлой, пористой кожей и красным, словно распаренным, лицом. — И так дров нет!
— Прошу тебя, Баряба, — с мягкой угрозой в голосе попросил Малх, — помоги Чапе.
— Не ори на меня! — внезапно взвился Баряба, но ушел вслед за Чапой.
— Сыч? — повернулся Малх к низенькому старику.
— Я понял, — откликнулся тот и тоже ушел к костру. Мы остались наедине с вожаком охотников.
— Значит, — задумчиво произнес он, — вы тоже идете в Небесный Город… Это хорошо. Я не буду пока ничего говорить. Вы посмотрите вон на тот лесок. И подумайте немного.
Метрах в двадцати от нас начиналось изумрудно-зеленое поле, кое-где украшенное огромными, поросшими серым мхом, валунами. Еще дальше рос реденький лесок. А между стволами, под пышными кронами гуляли шери. Они отнюдь не походили на того облезлого кота, который встретился террасой ниже. Это были упитанные красавчики с лоснящейся шерстью и рельефными упругими мышцами. Многие сложением намного крупнее породистой овчарки. И бродило их там не меньше сотни. На полпути между границей поля и рощей валялось три кучки свежих, еще не до конца обглоданных костей. Над ними трудился десяток котят.
— Нравится? — с интересом спросил Малх. — Мы вчера сунулись — нас обратно загнали. Вон, скелеты трех шери лежать остались. Еле отбились. Интересно, а как вы вчетвером пойдете? — и он возвысил голос. — Чапа, где костер?
— Разгорается.
— Ривьен, испеки маголу для гостей! — Малх снова повернулся к нам. — Если вы захотите уйти, вас никто и пальцем не тронет. Но вы все же задержитесь, хорошо?
Он неторопливо побрел к остальным охотникам.
— Опять печеная магола, — с тоской вздохнула Ирена. — Суслика жаренного хочу!
Мы с дедом невольно рассмеялись. Это уметь надо — в такой ситуации о еде думать. Я воткнул ольхон в ножны и повернулся к деду:
— Что делать будем?
— К костру идти надо. Отказаться от гостеприимства — грех.
— А если кинутся? — вставил слово Чегай.
— Какая разница, где драться, здесь или там? — парировал дед. — Огонь нам у валуна развели. Если что, спиной можно прижаться. Отобьемся.
Не спуская глаз с охотников, мы прошли к своему костру и расселись вокруг него. От огня веяло теплом, нагретый с утра камень дышал жаром, с неба пекло солнце. И зачем им здесь костер?
— Сейчас бы суслика… — мечтательно произнесла Ирена. — Дед, дай я маголу испеку?
— Нельзя. Печь свое — оскорбление хозяевам. Подождем, пока принесут.
Несколько минут над костром висело напряженное молчание. Потом я не выдержал, и завел посторонний разговор.
— Ирена, это ведь не твое истинное имя?
— А тебе зачем?
— Хочу знать, что означает слово, которым мы тебя зовем.
— Это значит: свет доброты, — ответил за нее дед. — А Зармленкидморлан означает могучий и бессмертный, как горный кряж, окружающий долину наших предков.
— Понятно.
— Знаю я, что тебе понятно, — усмехнулся дед. — Ладно, можешь звать меня просто Закидон. Я привык.
— А это имя что-нибудь значит?
— По-моему, нет, — пожал плечами дед Закидон. — Смотри, опять идет.
Малх шел к нам, держа в руках клубни маголы, исходящей легким парком. Пахла она вареной картошкой.
— Тебе, властитель, — протянул он один клубень деду, а другой Ирене. — Тебе, властительница.
— Это я властитель! — вскочил на ноги Чегай. — Они заречане!
— У тебя нет алых запястий, — спокойно парировал Малх.
— Их ваш жирный сорвал! Внизу!
— Дутый Хайте? Может быть, — согласился вожак охотников. — Но сейчас у тебя нет алых запястий, а у них — есть.
Чегай налился кровью, но смолчал и сел обратно.
— Тебе маголу Тощий Ривьен принесет, — Малх опустился на камень рядом со мной.
— Спасибо не хочу… — и тут я впервые сообразил, что с тех самых пор, как оказался в темнице, ни разу не испытывал чувства голода! Но Малха это ничуть не удивило.
— Я знаю, — кивнул он. — Ты же дракон. Но закон гостеприимства обязывает предложить.
— Спасибо, не надо, — вежливо ответил я.
— Хочу поблагодарить тебя, Лунный Дракон. За лестницу, которую ты построил. Жаль вот только первую ступеньку слишком высоко сделал. Из-за этого нас здесь на двух человек меньше.
— Так значит вы…
— Да, следом за вами. Аж от Говорящей Скалы было видно, как вы по склону карабкались. Вот и Ривьен.
Пацан шел, гордо сжимая в одной руке копье, а в другой неся печеную маголу. Похоже, на мою долю никто готовить и не собирался.
— На, держи, — Тощий Ривьен протянул угощение Чегаю. Тот взял, и вцепился в него зубами. А пацан повернулся и покровительственно похлопал Ирену по щеке. Та брезгливо ударила протянутую к ней руку.
— Ах ты тварь! — завизжал Ривьен, отскочил, наклонил копье. Должен сказать, для ближнего боя эта длинная палка оказалась не самым подходящим оружием: пока дед и Чегай обнажали ольхоны, я просто ухватил древко и рванул к себе. Пацан потерял равновесие и упал мне чуть ли не под ноги. Я перехватил его за вырез рапсодии и притянул ближе. На шее мальчишки мелко-мелко пульсировала жилка. Мои губы расползлись в широкой улыбке. Ривьен увидел зубы и побледнел, глаза его округлились, — Не-ет! Нет!!!
— Кажется, сейчас на твоей морде появится еще один шрам, — с предельным спокойствием прозвучал за моей спиной голос Малха.
— Нет!
Я разжал пальцы. Ривьен осел на камни, но тут же вскочил и шустро побежал к охотникам. Его встретили едким хохотом.
— Я хотел сказать, — невозмутимо продолжил Малх, — что вам не надо ничего бояться. Если между нами начнется драка, я потеряю одного, а то и двух охотников. Тогда нам точно не пройти через Горные Сады. Так что нападения на вас я не допущу. Подумай вот о чем, Лунный Дракон: вместе нас будет одиннадцать бойцов. Мощный боевой отряд. А по-одиночке — одиннадцать завтраков для шери. Мы должны идти вместе. Сегодня отдохнем, а завтра тронемся.
Он встал, потянулся, и отправился к своим.
— Что делать будем? — спросил я, не обращаясь ни к кому конкретно.
— Возвращаться! Отправляться! — одновременно сказали дед и Ирена. Потом Закидон погладил внучку по голове и договорил:
— Если останемся, они еще пару раз в Сады сунутся. Шери кого-нибудь порвут. И тогда они вернутся по наши души. А пока мы с ними, то в безопасности. Потом видно будет, что делать.
— Понятно… — я откинулся на горячие камни и попросил. — Чегай, расскажи нам о Небесном Городе…

* * *

Высоко-высоко, в чистом горном воздухе, твердо стоит над зеркалом прозрачного горного озера прекрасный город. Это столица вселенной, и подобного ему нет нигде в мире. Отполированный камень улиц, алые стены домов, зеленые крыши, разноцветные стяги на шпилях. Два раза в год над ним плывет аромат цветущих садов, каждую ночь густые ватные туманы окружают его стены. Жители этого города не марают свои руки работой: на ветвях деревьев зреют плоды, которыми они утоляют голод, под деревьями круглый год раскидывают свои листья кусты маголы. Одежда, украшения хранятся в сокровищницах родов властителей, хватит их на вечность, и никто никогда не будет нуждаться ни в чем. Красивые люди поют песни, танцуют, любуются красотой мира. Нет зла и горя, любовь и счастье царят в этом городе под самым куполом голубого неба, и глаза его жителей переняли небесно-голубой цвет. Любое существо, обитающее в этой вселенной, готово отдать жизнь, лишь бы хоть раз взглянуть на этот Небесный Город, но он отрезал себя от мира и вознесся высоко на суровые скалы…
— Не ори на меня!
Ежась от утренней прохлады, я открыл глаза и скосил их в сторону охотников. Кричал краснорожий Баряба. У него что-то не получалось со скаткой. Свои нехитрые пожитки охотники заворачивали в тряпочные Свертки, которые обвязывали веревкой и закидывали за плечи. У Барябы сверток рассыпался. Ему пытался помочь Чапа, негромко что-то приговаривая, но мужик не давался.
— Не ори на меня!
— Лунный Дракон, ты будешь есть? — Ирена протянула холодную вчерашнюю маголу.
— Нет. Вот от пары глотков воды не откажусь.
Ирена подала кувшин и шепотом спросила:
— А ты правда дракон?
Пожав плечами, я поднял мелкий камушек, кинул в рот, разжевал и сплюнул крошки. Девушка заметно побледнела, но ничего не сказала.
— Пошли к охотникам, — предложил дед, — не будем особого приглашения ждать.
Малх, увидев нас, одобрительно кивнул.
— Ты хочешь идти первым или последним, Лунный Дракон?
— Лучше первым, — мне как-то не улыбалось, чтобы одна из «кисок» прыгнула на спину.
— Отлично. Тогда так: Лунный Дракон идет первым, за ним девчонка. Потом Кюг и дед, — он кивнул на Закидона. — Кюг следит по левую руку, дед по правую. Потом Баряба, Ривьен и Чегай.
Чегай кинул на Малха изумленный взгляд. Он явно не ожидал, что вожак охотников помнит его имя.
— Потом я и Чапа. Хайте замыкает.
Толстяк кивнул, продолжая жевать свой завтрак.
— Ривьен, Чегай, Баряба и девчонка собирают хворост, какой по дороге попадется, остальные смотрят за кошками. Все готовы? Кюг, Хайте, Баряба — давайте.
Трое охотников, ощетинясь копьями, плотной группой ступили на зеленую травку. Со всех сторон к ним немедленно рванулись изящные, грациозные шери. Охотники остановились метрах в двадцати от края поляны. Первая кошка прыгнула на Кюга. Парень ловко ударил ее в горло. Копье бесшумно вошло в тело почти наполовину и опустилось под тяжестью хищника. Второй шери кинулся на Барябу, увернулся от удара в голову, попятился назад. Третий хотел вцепиться Кюгу в живот, но Дутый Хайте, не переставая жевать и обливаться потом, коротко и резко вогнал свое копье ему в ребра и тут же выдернул обратно. Хищник покатился по траве. Одновременно Кюг сумел стряхнуть с копья свою «дичь». Охотники попятились с поляны обратно к нам. Многочисленные шери уже не обращали на них ни малейшего внимания, раздирая погибших сородичей. На месте короткой стычки бурлил рычащий от голода и глухой ко всему окружающему котел.
— Отлично, — подвел итог Малх. — Теперь пошли.
Я кивнул и, ощущая на шее жаркое дыхание Ирены, ступил на мягкую, еще влажную от росы траву.
Земля отзывчиво пружинила под ногами. Запах ее представлял странную смесь свежести и легкой гнильцы. От деревьев ветер доносил терпкий смолистый аромат. Я старался идти так, чтобы к зарослям не приближаться. Первые полчаса шери не обращали на нас ни малейшего внимания, устремляясь со всех ног на звук той свары, которую устроили кошки над телами своих собратьев. Однако вскоре у нашей «экспедиции» появилось сопровождение: следом увязалась пара не очень крупных кошек. Постепенно к ним начали присоединяться один за другим встречные шери.
Пока количество их не превышало двух десятков, хищники держались за полсотни метров, но когда зверей стало больше тридцати, они внезапно резко набрали скорость, обгоняя слева, а потом повернулись «все вдруг» и кинулись на нас. Я почувствовал, как Ирена прижалась к моей спине, и невольно опустил ладонь на рукоять ольхона.
Зрелище было весьма зловещим: рыже-серо-белые полосатые тела, оскаленные пасти, комья земли из-под когтей взлетают выше голов. Но несмотря на жутковатое впечатление, дело закончилось в течении секунды — Хайте, лениво жуя длинную травинку, поймал одного шери на копье, швырнул назад, и вся стая устремилась рвать еще трепещущее тело.
— Какие они… — Ирена отступила от моей спины, оставив только легкое ощущение тепла. — Лунный Дракон, а правда, что внизу шери не вырастают больше суслика?
— Когда взрослые шери ушли в Горные Сады просить у богов удачи, — вместо меня ответил Чапа, — они оставили детей в поселке. С тех пор шери внизу так и остались маленькими.
— Ну и дракон с ними, — вмешался в разговор краснорожий Баряба. — Скажи лучше, почему все горы крутые, а эта с выступами?
— Здесь боги хотели лестницу на небо построить. Две ступеньки сделали, а потом увидели, что гора слишком низкая. Ну и бросили свою затею. А ступеньки на горе так и остались.
— Постой, — забеспокоился Малх, — разве терраса не идет вокруг горы?
— Нет. Только с этой стороны.
— Дракон мне в брюхо… — охнул Баряба, — как же мы пройдем?
— С той стороны склоны не такие крутые…
— Откуда ты все знаешь? — не выдержав, перебил я Чапу.
— Мой дед был верховным служителем в храме Великого Отца, — невозмутимо сообщил умник.
— Что же ты сам служителем не стал?
— Дед говорил: боги живы верой человеческой. Когда в долине не стало людей, не стало и веры. А значит и Великого Отца.
«И ты пошел в бандиты…» — вслух я этого не сказал. Нам еще долго быть вместе, незачем портить отношения? Больше никто не заговаривал — стало не до того. На рыхлой, как перина, земле хорошо спать, но не ходить: при каждом шаге ноги проседают глубоко вниз, и их приходится высоко задирать. Походка получается непривычная, утомительная, да и выглядит со стороны по-клоунски. Все тяжело дышали, а Ирена несколько раз теряла равновесие и повисала на моих плечах. Как ни странно, неприятия у меня это не вызывало.
Вскоре снова появилось сопровождение из десятка кошек. Но не это казалось самым опасным: настроение портило то, что деревья впереди стояли сплошной стеной, и обойти их не было никакой возможности.
Я замедлил ход и втянул воздух сквозь зубы… Шери сзади пахли мокрой шерстью и голодом. Никакой злости — только голод… Впереди, среди смолистого аромата деревьев, этот голодный запашок витал достаточно ощутимо. Прячутся?
Внимательный взгляд не обнаружил среди серых стволов ни единого зверя, но запах, запах! Осторожно, ощущая под левой лопаткой едкий холодок опасения, я ступил под крону дерева… Наверху зашелестела листва, и все стало понятно — руки мои вскинулись, когда шери, вытянув вперед когти, падал из зеленой кроны прямо мне на голову, и успели отбить в сторону страшные лапы, короткой резкой болью хлестнул в зубах удар горячего пульса, и я, не успев ничего понять, жадно впился клыками в мохнатый загривок, крутанул головой, ломая зверю шейные позвонки и застонал от теплого наслаждения, хлынувшего в рот.
Хорошо!.. Глаза встретили внимательный взгляд Малха, я разжал челюсти и улыбнулся окровавленными губами. Кюг ногой откинул тело далеко в сторону, и к «обеду» с восторженным рычанием устремилась «эскортная» стая. Значит, еще на часок мы избавились от сопровождения.
Следующего шери на низкой толстой ветке дед Закидон заметил еще до того, как тот прыгнул, и свалил на землю точным коротким ударом. Широкоплечий Кюг одобрительно хмыкнул.
Скоро лес (или сад?) начал редеть, и мы опять вышли на открытое пространство. Следом выбрались на солнышко два десятка кошек и моментально сбились в стаю. Скоро настанет «критическая масса».
Солнце тем временем уже перевалило зенит, я начал подумывать о привале, и старался держаться ближе к склону горы. Вскоре показалось подходящее место: несколько крупных, в полтора роста, плотно лежащих валунов. На них забраться — никакие шери не достанут.
До валунов мы дошли за полчаса. Стая к тому времени разрослась до трех-четырех десятков зверей, но нападать не спешила.
— Сперва тех, у кого хворост, — скомандовал Малх.
Проблема подъема решилась на удивление просто: Кюг встал рядом с камнем, сложил руки в замок, и без видимого усилия закинул наверх по очереди Ирену, Чапу, Ривьена, Барябу, Малха.
— Кюг, давай мы теперь тебя поднимем, — предложил вожак охотников, — остальных будем сверху копьями прикрывать, а ты затаскивать.
Парень кивнул, подал наверх копье, потом поднял обе руки, и Малх с Барябой подняли его на валун. Следующим подняли деда. Настала моя очередь. Кюг опустился на колени, взял меня за руку, начал поднимать… В тот же миг кошки кинулись в атаку.
— Шери! — заорал Баряба, оттолкнул в сторону Кюга и ударил вниз копьем. Не знаю, убил он кого или нет, но я рухнул вниз и сбил толстяка Хайте с ног. Сверху упал шери и задергался в судорогах. Я вскочил, выхватывая ольхон, а Хайте перевернулся на спину, сжимая руками горло одного из хищников. Кошка хрипло рычала и рвала его тело своими когтями. Тут прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки мелькнула оскаленная морда. Я рубанул ее ольхоном, ощутил резкую боль в ноге, пригнулся. Сверху мелькнула тень. Рука рефлекторно вскинула оружие, лезвие погрузилась в нечто податливое, по руке потек багровый ручей, когти убитого шери рванули кожу рапсодии на плече, задев мое горло. Кровь липко потекла по груди, потом настала короткая передышка. Я увидел Хайте: красный поток хлестал из его горла. Рядом лежали две дохлые кошки, но третья увлеченно рвала его обнаженную ногу. Нелепое желание помочь выбил сильный удар в бок — падая, я отмахнулся ольхоном. Как ни странно, ни я, ни шери не пострадали и легко вскочили на ноги.
Все прочие кошки уже устроили над погибшим охотником свару, но этой почему-то хотелось скушать именно меня.
Крупный — не меньше метра в холке — рыжий с белым шери грозно зарычал, хлеща себя хвостом по бокам, засучил задними лапами и прыгнул. Ударив плашмя лезвием по лапам, я отвел длинные кривые когти, качнулся в сторону, пропуская тело, а потом с наслаждением впился зубами в загривок. Позвонки хрустнули, хищник дернулся и затих.
— Руку, руку давай! — наконец пробился до сознания крик Кюга.
Парень рывком вскинул меня на валун и повернулся в сторону Барябы.
— Что ж ты, гад, сделал? Ты что же под руку толкаешь?
— Я его от шери прикрыл, — закричал краснорожий, но мне было не до них. Кровь из длинной рваной раны на ноге и ссадины на шее лилась, как из гнилой водопроводной трубы.
— Не волнуйся, — опустился рядом Чапа, — ты же дракон, на тебе быстро заживет.
Он свел края раны на ноге и закрыл ее руками. Боль резанула по телу и прошила аж до костного мозга. Вырвался громкий болезненный вой.
— Все в порядке, Лунный Дракон, — Чапа пошарил по сторонам глазами и окликнул Ирену. — Иди скорей сюда! Рану ему на шее закрой.
Девушка приложила свои прохладные руки, и действительно стало легче.
— Вот видишь, кровь уже не течет. Скоро скакать будешь, как солнечный суслик у водопада.
— Не верю… — я откинул голову и закрыл глаза. И зачем было ввязываться в эту историю?.. Не хочу…

* * *

Разбудил меня визг таймера. Пару минут я таращился в потолок, приходя в себя, потом поднялся, стал натягивать тренировочные штаны. Ногу резанула пронзительная боль. Длинная окровавленная рана на ноге особо не удивила, но в ванную пришлось идти без штанов. Струя прохладной воды смыла большую часть крови с груди и с ноги, оставив только плотные рубцы на самой ране.
Да, красавчик. Придется свитер одевать. И выйти нужно пораньше — хромать ведь буду, идти дольше придется.
Не успел я доковылять до гаража, как явился Сергей Михайлович и отправил меня за каким-то Киром Анатольевичем на Канонерский остров.
Это оказался крупный мужчина в кожаном пальто до пят. Он ждал у единственного на весь остров магазина и принялся бурчать, лишь только его растоптанный зад коснулся сиденья в салоне.
— Какого черта, мороки выше головы. Мало того, что плати, так еще и с бумажками месяц бегай, и поручителей найди, страховки предоставь. Каждый власть показать норовит. Нет, сделать в одном месте — пришел, деньги отдал, бабку сдал и все!
— Какую бабку? — не разобрался я в монологе.
— Да мою. Уезжаю я на полтора месяца, а мать жены оставить не с кем. Вот и поместил пока к вам.
«Коммерческий больной» — понял я.
— И машину не могут нормальную прислать, — продолжал бурчать «буржуй», — за такие баксы могли бы и приличную подкатить.
— Какие баксы? — презрительно хмыкнул я.
— Ни хрена какие?! — возмутился Кир Анатольевич. — Девять тысяч ему не деньги!
— Сколько?! — не поверил я своим ушам.
— Девять тысяч! Охренели! Девять тысяч за полтора месяца! Сорок баксов в день! Как в гостинице на четыре звездочки! Да еще штуку сверху чтобы взяли! Десять тысяч за сорок пять дней!
— Не может быть…
— Что не может?! Да я вот сейчас еду в вашу кассу их вносить! — он извлек из карманов и кинул на сиденье несколько пачек денег в банковской упаковке.

* * *

Вернувшись в интернат, я сразу поднялся на второй этаж и культурно постучал в кабинет главбуха.
— Да, кто там?
Больше всего мне хотелось взять эту жирную свинью за ноги и со всего размаха треснуть наглой харей о стену. Это же надо — люди три месяца без зарплаты, а она по тысяче гребет только за то, чтобы дать разрешение больного в интернат поместить.
А где те деньги, которые в кассу сдают? Нетрудно догадаться, откуда у этой сучки полные ящики банковских пачек… Но я взял себя в руки, вежливо улыбнулся и ласково попросил.
— Наталия Викторовна, выпишите мне, пожалуйста, квиток на получение зарплаты за три месяца.
— Нет денег у нас, Сомов. Вы же знаете.
— А вы выпишите. Остальное не ваша забота.
— Как это, не моя?!
— Я подойду в кассу, предъявлю бумажку, и если там нет денег, мы позвоним в милицию и сообщим об ограблении. Ведь как-никак девять тысяч пропало.
Эту квашню в мохеровом свитере мгновенно прошиб пот. Так и потек струйками из-за ушей. Похоже, она была на грани инфаркта, и я с удовольствием вогнал еще один гвоздь в крышку ее гроба.
— Пишите, Наталия Викторовна, а то ведь они еще одну тысячу поищут. Но уже в другом месте.
Не сводя с меня красных кроличьих глазок, она взяла ручку и стала медленно выводить букву за буквой.
Получив в кассе деньги, я не просто отправился к себе в гараж, я прошелся по этажам, помахивая пачкой денег и небрежно напевая:
— А мне зарплату дали, а мне зарплату дали, — и через полчаса у кассы гудела пчелиным роем огромнейшая толпа.
Сергей Михайлович влетел в каретную будучи цвета ноябрьской гвоздики. Он встал передо мной, дыхнул жарким паром и злым голосом произнес чрезвычайно заботливую тираду:
— Игорь, сегодня работы больше не будет. Иди домой, отдыхай. Не задерживайся. До свидания, — руку, правда, пожимать не стал. Развернулся и вышел прочь.
А следом заглянула Вика.
— Игорь, ты знаешь, а там зарплату дают.
— Знаю. Уже получил, — я отвернулся к машине, чтобы не встретиться глазами с потусторонним русалочьим взглядом, и небрежно спросил. — Вика, а у тебя зрение нормальное?
— Единица. — Она подошла ближе. — А что?
— Да сейчас контактные линзы делают. Любого цвета. Говорят, в моде неестественные оттенки. Фиолетовые, желтые. Представляешь?
— Правда?
— Честное слово. — Я все же повернулся к ней и, хоть был готов, но ледяная иголка ужаса жестко вошла в сердце. — А меня домой отпустили.
— А мне еще час работать… — вздохнула она. — А то бы вместе пошли.
— Да, жалко, — я растянул губы в вымученной улыбке и побежал к выходу.
Запах пива смешанный с легким ароматом страха и пота я учуял, еще только входя в парадную, но значения не придал. Двое пареньков лет восемнадцати стояли на площадке второго этажа, по разным углам, и смотрели вниз в окно. Увидев меня, они резко натянули на головы капроновые чулки.
— Ребята, неужели вам так нравится ходить в презервативах? — улыбнулся я забавному зрелищу.
— Пришел, умник?.. — просипел, как простуженная змея, тот, что стоял дальше, внезапно присел, растопырил в стороны колени и руки — прямо цыпленок табака — и резко выдохнул. — Кха-а-а…
Послышался щелчок, и в его правой руке выскочило лезвие. Он выставил руку вперед с таким видом, словно в руке его была не булавка-переросток, а, по крайней мере, двуручный меч; при этом нелепо раздвигал коленки, приседал вверх — вниз, медленно двигался вперед и продолжал простужено сипеть. Наверное, еще пару недель назад я бы изрядно струхнул, но после ольхонов охотников, после утренней драки с целой стаей шери эти балетные па вызывали только смех.
— Ну ладно, не буду вам мешать, — я попытался обойти этого психа, но тут дернулся вперед другой, который стоял сбоку.
— Ржешь, ублюдок! — рявкнул он и взмахнул рукой. Лязгнула, выдвигаясь, телескопическая дубинка. Но плохо было не это, плохо было то, что наблюдая за манипуляциями его приятеля, я про этого парня забыл. И никак на него не отреагировал. Отреагировали зубы, а делают они это удивительно однообразно: шаг в сторону — рука скользит мимо, челюсти смыкаются у основания черепа, рывок головой, хруст ломаемых позвонков — и сладостный, живительный, освежающий поток течет в горло.
Я разжал челюсти и поднял голову — тело парня глухо шлепнулось на площадку. Другой так и стоял в полуприседе, только сипеть перестал.
— Вот видишь, даже чулки не помогли, — пьяно произнес я совершенно бессмысленную фразу и улыбнулся.
Второй парень выронил нож, разбежался и кинулся в окно. Посыпалось стекло, но парень не вывалился наружу, а отлетел обратно на площадку. Он снова разбежался, но промахнулся, ударился в раму и снова отлетел на лестничную площадку. Снова разбежался — целеустремленный парень — опять кинулся в окно, но на этот раз попал и рухнул наружу.
— Второй этаж. Не разобьется, — все еще пребывая в состоянии сытой эйфории, заметил я и пошел домой.

* * *

Милиция отреагировала на удивление быстро — уже через два часа в дверь позвонил молоденький лейтенант и напористо поинтересовался, не держим ли мы дома собаку.
— Вы знаете, даже канарейки нет, — улыбнулся я пеньками зубов. — Но вы проходите, смотрите сами.
Конечно, я слегка струхнул, хотя и понимал, что человека в подобном преступлении наверняка не заподозрят, а совесть меня нисколько не мучила — если бы этим подрастающим рэкетирам попался не я, а кто-то другой, то пострадал бы невинный человек. А так — досталось именно тем, кто все и затеял. Чего их жалеть? Не хочешь получать по морде — не приставай к людям в парадных.
Лейтенант не замедлил воспользоваться приглашением и быстро пробежался по комнатам.
— Вы хоть объясните, что происходит-то? — счел я нужным проявить свое незнание.
— Загрызла тут собака гражданина. Насмерть. Ищем, — вздохнул лейтенант, огорченный полным отсутствием живности, и с надеждой добавил: — Возможно, имела место самооборона.
— А что второй парень говорит?
— Бредит. Всякую ересь несет, — и тут в милиционере проснулась подозрительность:
— А откуда вы знаете про второго парня?
— Трудно было не заметить, — резонно и, что главное, честно заметил я, и зевнул, еще раз продемонстрировав полное отсутствие зубов — одни пеньки.
— Да, — согласился лейтенант. — Трудно было бы не заметить. В окно на улицу сиганул. Три перелома.
Я закрыл за ним дверь, потом заглянул в мамину комнату. Маманька опять где-то гуляла. Я включил телевизор, пощелкал каналами. Везде шли или сериалы, или всякие крикливые конкурсы. Оставалось отключить ящик и завалиться спать.

Глава 7
Путь через Горные Сады

Впервые за долгие дни, проснувшись от визга таймера, я прекрасно понимал, где нахожусь и что делаю: дома, встаю на работу; живу в Санкт-Петербурге, работаю водителем в доме для престарелых. Нормальный житель обычного города… Но моя самоуверенность дала трещину, стоило выйти на улицу. Уж очень тихо и спокойно было на темных тротуарах. Полупустые автобусы, никакой толкучки в метро…
— Простите, девушка, вы не подскажете, какой сегодня день недели?
Дежурная у турникетов сперва удивилась, потом понимающе улыбнулась.
— С утра суббота была.
— О боже! — оставалось только хлопнуть себя по лбу и развернуться обратно к дому. Естественно, с постоянными скачками меж двух миров уследить за днями недели — не самое простое занятие.
Итак, два выходных дня.
Можно сидеть дома и таращиться в ящик, можно пойти в гости, можно позвонить какой-нибудь из девиц. Список, стараниями жен друзей, уже весьма солидный. Ну, девок понять можно, они замуж хотят. А мне это зачем нужно?
Итак, два выходных. Тоска…

* * *

— Драко-он! Он сожрал!!! Он кого-то сожрал! — Ривьен орал, как оглашенный, и беспорядочно носился по валунам.
— Что-о? — Кюг вскочил на ноги, нацелил в мою сторону копье. Многоцветная радужная полоска пробежала по влажным от росы сильным рукам. Рядом с ним встал Баряба.
Я ударил по рукояти ольхона, и оружие прыгнуло мне в ладонь. Плеча коснулось плечо деда Закидона, с другой стороны обнажили клинки Ирена и Чегай. Напротив опустили копья охотники.
Всплыли в памяти голубые глаза с карими лучиками… На этот раз я убью Кюга. Обязательно убью.
— Сожрал, сожрал! — продолжал верещать Ривьен.
— Кюг, ты здесь? — послышался тревожный голос вожака охотников. — Баряба? Чапа? Сыч? Все здесь?
Малх поймал Ривьена за руку, развернул к себе и влепил звонкую оплеуху.
— Кого он сожрал? Кого?
— Щ-щ зубы… У него зубов нет. Он загрыз… Человека загрыз.
— Все на месте, все живы. Кого он загрыз? — не дожидаясь ответа, вожак охотников влепил пацану прямой в челюсть, и щенок покатился по камням. Малх презрительно сплюнул. — Засранец.
Кюг, после короткого колебания, опустил копье, оглянулся, подошел к успевшему подняться Ривьену и влепил еще одну затрещину — от себя.
Я вогнал ольхон в ножны, поднял голову, опять поймал на себе внимательный взгляд вожака охотников и плотнее сжал губы. Новенькие зубы только-только начинали проклевываться.
— Раз уж встали, тогда в путь, — оглядел всех Малх. — Я замыкающим, Лунный Дракон первым. Остальные: как вчера.
Трудно понять, то ли шери вчера наелись, то ли стали нас уважать, но вели они себя куда спокойнее. Мы неуклонно двигались вперед, стараясь не проходить под кронами деревьев, а небольшая кошачья стая лениво трусила следом на почтительном расстоянии. Такое положение вещей ослабило общую бдительность, за что мы и поплатились: днем, когда солнце уже успело прогреть напитавшуюся ночным туманом землю, высушить рапсодии (а заодно пропечь кожу), и обратить освежающий ветерок в суровое дыхание зноя, Чегай увидел поросшую маголой поляну. Все бросились собирать питательные корешки… Тут-то шери и бросились в атаку.
В живых я остался только чудом. Нападения кошки не учуял, не заметил, не осознал — зубы-недоростки чутья еще не обрели. К счастью, шери прыгнул в тот самый миг, когда мне взбрело в голову наклониться и поправить шнуровку рапсана. Зверь скользнул по спине, и мы оба кубарем покатились в траву. Хищник быстро вскочил на ноги, но я уже обнажил ольхон. На втором прыжке киска лишилась черепа. Теперь можно было перевести дух и выпрямиться: вокруг нас дергались в судорогах четыре щери; Кюг получил длинную неглубокую ссадину на плече, Баряба — на ноге. Дешево отделались.
Шери в тот день нас больше не тревожили. Мы спокойно двигались дальше, но тот факт, что мне не удалось учуять подкравшуюся кошку, давил на нервы.
Между тем из-за отвесного склона показался длинный и белый, словно седой, горный отрог. Далекий, как мечта о коммунизме, и подернутый дымкой., словно вчерашний сон, этот хребет ясно давал понять: мы начали огибать гору! Расступились деревья впереди, и стали видны настоящие Горные Сады: терраса уходила немного вниз и вдаль, упираясь в бурую стену горы, замыкающей долину охотников. На этом плоскогорье, длинной километра три и шириной от обрыва до обрыва не меньше километра, все пространство представляло из себя сплошную изумрудно-зеленую крону… Наверное, там был источник воды. Болото внизу, по эту сторону Долины Охотников, подтверждало мою мысль. Но исследование Горных Садов в наши планы не входило, и я предпочел держаться поближе к горе.
Через пару часов мы увидели каменную россыпь у склона. Почти ровный полукруг метров сорока в диаметре. Место для стоянки — идеальное.
Избавившись от необходимости вести «экспедицию» и внимательно смотреть по сторонам, я уселся на камень, расслабился, насколько смог, закрыл глаза… И осторожно втянул через рот знойный воздух.
Магола… Много свежей маголы, и немного печеной — наверное, у кого-то осталась заначка. Свежесть, смешанная с легким молочным привкусом. Это Ирена. А терпкий запах самца наверняка исходит от Кюга. Застарелым потом веяло от стариков… Но это все не то, не то… И наконец донесся пряно-травяной аромат… Я приоткрыл глаза, встал. Запах шел слева. Пара шагов. Прямо…
Охотники примолкли, наблюдая за моими манипуляциями, и ошибиться нельзя. Позору не оберешься. Только вот зубы утверждают, что прямо передо мной суслик, а я ничего не вижу… Кому верить, зубам или глазам?.. А, где наша не пропадала?! Я прыгнул вперед. Зверек, громко заверещав выскочил из-за камня, скользнул шерсткой по щеке (зубов-то у меня еще не выросло!) сиганул в сторону травы. Мелькнуло копье, он вякнул последний раз и смолк.
— Суслик, суслик! — захлопала в ладоши Ирена.
Охотники дружно захохотали, только Чегай презрительно сморщился.
— Чего, — смутилась девушка, — ведь вкусно…
— Тебе повезло, Ирена. Суслик достанется вам с дедом на двоих, — отдал я ей зверька. — Остальные, похоже, вегетарианцы.
— А ты?
— Я просто сыт.
— Малх, воды совсем мало осталось, — перебил нас Чапа.
— Плохо, — подошел к нему Малх. — Я так рассчитывал, мы выйдем из садов дня через три. Так?
— Должны, — согласился Чапа.
— Раздели на два дня, — скомандовал вожак охотников, — последний переход как-нибудь стерпим.
— Меня не считай, — подал я свой голос. — Переживу несколько дней без воды.
И опять поймал на себе внимательный взгляд Малха. Но объяснять ему, что могу напиться дома на кухне, не стал.
— Не будешь, значит, — негромко сказал, присев рядом, Малх. — Молодец. В силе воли тебе не откажешь.
— Ерунда, — отмахнулся я.
— Нет, не ерунда. Это я понял, когда увидел открытую дверь сокровищницы. Ты ведь не первый там оказался. Но тебе удалось выйти.
— Кто-то же должен был стать первым.
— Но им оказался именно ты. Дракон не может вырваться из сокровищницы. Зубы дракона — это воля дракона. Пока зубы не выросли, человек бессилен против каменных стен и обитых дверей, а когда они вырастают — воля дракона подчиняет человека себе. У него уже нет разума, он не способен правильно пользоваться своими клыками, не может сообразить, как вырваться на волю.
— Но я же вышел.
— Вышел. Ты не загрыз там мальчишку из Небесного Города, ты поднялся с ним на гору, ты прожил с ним рядом очень долго, а он еще жив. И девчонка со стариком живы. Ты идешь рядом с нами, у тебя блестят зубы, но ты ни на кого не бросаешься.
— Ты к чему все это говоришь?
— Все очень просто. Твоя воля оказалась сильнее его воли. Ты победил волю дракона, Лунный Дракон. И я рад, что ты с нами.
Должен признать, в душе моей шевельнулось от этих слов огромное удовольствие, но я промолчал.
— Скоро мы дойдем до Небесного Города. Ты должен быть с нами.
— Не собираюсь становится бандитом. — сразу расставил я точки над «i».
— Какие еще бандиты?
— Ты знаешь, Малх, — не без сарказма ответил я, — тех, кто грабит честных людей, кто силой отнимает чужое имущество, называют бандитами.
— Честных людей не существует.
— Как это? — настала моя очередь удивиться.
— Есть смелые люди, и есть трусы. Смелые люди готовы с оружием в руках добывать и защищать свой хлеб. Смелый человек приходит к нам. Если он не сломался, не согнулся, то будет жить достойно. А трус сидит дома и трясется в темном уголке. И чтобы оправдать свою трусость называет ее честностью.
— Ты хочешь сказать, что Чегай, или дед Закидон, или Ирена — они трусы?
— Ты кое-чего не замечаешь, Лунный Дракон, — усмехнулся Малх. — Вы все среди нас. Правильно? Вот видишь… Ты лучше представь себе этот Небесный Город. Нашелся только один мальчишка, у которого хватило отваги спуститься вниз. Представляешь? Там живет примерно сотня человек. Половина — женщины. Потом еще старики, недоростки. От силы двадцать действительно способных драться людей. А теперь представь — двадцать трусов против нескольких смелых мужчин. Понятно? Этот город — подарок. Подарок нам от богов, чтобы мы спокойно встретили старость. Я понимаю, ты в обиде на то, что внизу случилось. Так ведь в жизни всякое бывает. Если тебе нравятся такие тетки — пожалуйста. Получишь взамен двух, или трех. Нравятся молоденькие — получишь молоденьких…
Вот так. Подменить мою милую Тхеу двумя-тремя тетками… А чем вытравить из памяти ее доверчивость, доброту?.. Ее голубые глаза и карие лучики… Я ощутил, как в душе закипает ярость.
— Малх, — сдерживая себя, сказал я, — Есть еще один момент. Я тебя ненавижу!
— А я тебе тоже не в любви пришел объясняться. И даже не помощи просить. Ты просто не мешай. Имея двух-трех человек я этот Город Властителя Вселенной в бараний рог скручу. Просто постой в стороне — и я позабочусь, чтобы потом твоя жизнь текла, как ручей мечтаний.
— Не верю ни на йоту. Все бандиты, добившись своего, имеют странную привычку убивать бывших помощников.
— Они просто дураки, — пожал плечами Малх. — Ты можешь не помогать мне вначале, но потом, если на гору поднимутся другие смелые люди, ты будешь защищать свой новый дом вместе с нами. Ведь так? Это будет твой дом, и ты обязательно станешь его защищать! Ведь ты смелый человек, а не честный. Когда внизу узнают, что Небесный Город защищает Лунный Дракон, число гостей наверняка сильно сократится. Хватит с них и брошенных мною сокровищ.
— Не жалко?
— Чего? — пожал плечами вожак охотников. — Впереди Небесный город.
На нас повеяло соблазнительным ароматом жаренного над огнем суслика. Аж слюнки потекли.
— Тебе эта девчонка нравится? — проследил мой взгляд Малх, и тут же себя одернул. — Впрочем, об этом рано. Но ты мои слова не забывай.
Он поднялся и пошел к своим «смелым людям». А я, после Малховых расспросов, невольно пригляделся к изящным движениям Ирены. На плече ее правильным треугольником расположились три родинки. Как я их раньше не заметил? Не присматривался. Действительно ведь, удивительно красивая девушка. Встретил бы такую в Питере — обязательно попытался бы познакомиться. Девушка поймала мой взгляд, смутилась, стала поправлять волосы и едва не уронила жаркое в костер, отчего еще больше смутилась. Я рассмеялся и отвернулся.
Охотники тем временем занимались астрономией: уже стемнело, и на небе загорались первые звезды.
— Вон, вон новая загорелась! — азартно тыкал Баряба пальцем в небо.
— Нет, с краю быть не может. Он наверняка на Тропе.
— Ну, ты загнул! Он, конечно, парень не промах, но на середину тропы его не пустят.
— Да не на середине, — горячился Кюг, — по краю тропы.
— И чтобы это значило? — негромко, как бы про себя, заметил я.
— Ищут костер Хайте, — ответил Чапа. Я и не заметил, как этот стройный невысокий парень оказался рядом с Иреной.
— Где?
— На Тропе Небесных Охотников. Разве ты не знаешь?
— Откуда. Я же с Луны свалился.
— Точно… — махнул рукой Чапа. — Я и забыл.
— Так что за тропа?
— Когда охотник уходит из этого мира, он поднимается на небо и зажигает свой костер. Если он был могучим и отважным, то другие охотники пропускают его на середину Тропы Охотников, если слабым и трусливым — то место его с краю. А могут и вообще не пустить.
— Откуда ж они знают, каков охотник?
— Как откуда? — еще больше удивился молодой человек. — Им с неба видно. Они следят за каждым охотником, а потом решают, какого места он достоин. Первый охотник зажег костер на небе еще до рождения отца твоего, Хроноса.
Чапа начал тихонько петь. Но то ли он стеснялся, то ли песня предназначалась исключительно для ушей Ирены — слов разобрать не удавалась. Сердце кольнула иззубренная ледяная игла ревности… Но стоит ли мне ревновать? Можно ли вмешиваться в дела этого мира, из которого я могу исчезнуть так же внезапно, как и очутился здесь? Что станут делать тогда те, кто мне здесь поверил, кто соединил со мной жизнь? Лучше никого не связывать… А Чапа пел о странных зверях, которые распахивали крылья и парили в бескрайнем лазурном небе, пока ревнивый ветер не унес их далеко-далеко… И под этот заунывный мотив я скоро задремал.
Утро подняло меня первого. Ежась от утренней прохлады, я вскочил на ноги, попрыгал, усиленно покрутил руками, выгоняя теплую кровь к замерзшим кистям. Посмотрел на остальных путников: охотники спали своей кучей, а мои друзья — своей. Правда, к «моим» притулился Чапа. Всем им, естественно, было тепло, и только я, оставшись в одиночестве, замерз как цуцик.
Небо уже светлело. Странно, что вчера я не обратил внимание на множество голубоватых ребристых гор, нагромоздившихся за краем обрыва. Пейзаж напоминал детскую комнату великана, в которой разбросан конструктор из пирамид Хеопса.
Шери тоже спали, сбившись недалеко от каменной россыпи в большой пушистый комок. Я, прижимая палец к губам, тихонько коснулся плеча вожака охотников, указал на посапывающую стаю. Он понял все с полуслова. Через пару минут, сумев не издать ни единого звука, мы снялись со стоянки и ушли вперед, оставив шери досматривать их кошачьи сны.
Растительность под ногами стала заметно более жухлой и почти вся имела желтый осенний оттенок. Деревья росли редко, далеко друг от друга и имели столь же снулый вид. Наше движение сняло с ночлега трех кошек, которые потрусили следом, но даже в мыслях не имели нападать.
Основная стая появилась часа через три. Хищники неслись во весь опор, оставляя за собой узкую черную полосу глубоко вспаханной земли. Этих бы красавчиков, да на совхозные поля — никаких тракторов не понадобится!
Шери, запыхавшиеся от долгого бега, атаковали нас сходу, но Малх ловко превратил крупного, матерого предводителя стаи из гурмана в блюдо меню, и кошачьи оставили нас в покое еще почти на час, но потом снова повисли на хвосте.
Терраса продолжала заметно поворачивать в южном (судя по солнцу) направлении и при этом стала быстро сужаться. Когда мы уходили от Горной Струи, солнце пекло в затылок, сейчас уже било в глаза; там террасу от края до края глазом не охватить было, а здесь ширина составляла от силы метров триста. У меня появилось ощущение, что скоро мы упремся в тупик. Деревьев не стало и в помине, но трава продолжала бороться за выживание среди этих пропеченных солнцем камней.
Хорошее местечко для привала в этот раз я углядел на краю обрыва: чем-то не понравился там растительности большой треугольник, усыпанный щебнем пепельного цвета. Обнаружив, что их законная еда нагло собирается укрыться в недоступном месте, шери пришли в неистовство и бросились в бой. Большинство кошек в последний момент передумало и отвернуло назад, но пять крупных зверей плотной кучей кинулись на Кюга с Барябой. Кюг выстоял, убив одного и отогнав другого, а Баряба оказался сбит с ног. При этом один шери забился на охотнике в предсмертных судорогах, второй принялся тут же рвать своего приятеля, а третий скакнул вперед и впился клыками в ногу Чапе. Парень закричал и рухнул, рассыпая собранный хворост. Подоспевший дед проткнул кошку копьем, они с Иреной подхватили Чапу на руки, и мы наконец-то выбрались на безопасное место.
Кровь из парня хлестала, как из ведра. Вспоминая все, что знал из медицины, я сорвал с него пояс, туго замотал бедро у самого паха, а потом еще, и затянул получившийся жгут древком копья. Кровотечение прекратилось. Я отполосовал полу его рапсодии и склонился к ноге: котяра ухитрился начисто скусить всю икроножную мышцу. Оставалось только прикрыть рану тряпкой, забинтовать и надеяться на лучшее.
— Через час жгут придется ослабить, — сказал я ему. — Будем надеяться, рана уже закроется.
— А она закроется? — подняла на меня глаза Ирена, и Чапа тут же испуганно схватил ее за руку.
— Не уходи. Когда ты рядом, мне легче. Я так рад, что познакомился с тобой. Ты самая прекрасная, кого я только видел в жизни.
Ко мне его слова явно не относились, поэтому я встал и подошел к деду.
— Как думаешь, долго нам еще тут в кошки-мышки играть?
— Если я не забыл легенды о первых мужчинах, то дня два еще идти, — вздохнул тот. — Потом Сады кончатся, а гора станет совсем крутой. Придется лезть наверх. Поверху обходить…
И мы оба невольно взглянули на Чапу. Это был единственный из охотников, который вызывал хоть какую-то симпатию. Вот и сейчас — ему наверняка хотелось вопить от боли, но он просто говорил и говорил. Держал Ирену за руку и говорил, то ли выплескивая накипевшее на сердце, то ли пересказывая слова древней песни:
— …твой голос ласкает сердце, как теплый летний ветерок, твои глаза завораживают, как магия полнолуния, твои губы порождают желания, от которых закипает кровь, улыбка чарует, словно рассвет над горным озером, волосы волнуют, словно видения темной ночи, дыхание душисто, словно цветение персикового сада. Жесты твои легки и грациозны, руки тонки и изящны, а пальцы точены, словно изваяны резцом мастера из драконьей кости, Прекрасны линии твоих плеч, соблазнителен подъем груди, изящна талия, манят к себе движения бедер, покатость живота.
Ноги твои стройны и свежи, как первый луч солнца, а каждый шаг разит, словно лезвие меча, оставляя вечный след в душе любого мужчины. Как прекрасен румянец на прохладных бархатных щеках, как загадочен взмах ресниц, поворот головы, сколько гордой грации во вскинутом подбородке! Ты воплощаешь все радости мира, смысл жизни, цель существования, ты создана на счастье и на гибель, ибо даже смерть не страшна, если служит платой за твои объятия. Каждый миг без тебя растягивается в вечность, и пища не имеет вкуса, и влага не утоляет жажды, воздух давит грудь, сон не дает отдыха, а солнце тепла. Без тебя мир сер и скучен, и я бросился бы в пропасть, если б не знал, что увижу тебя снова, прекраснейшая женщина Вселенной…
Чапе повезло — утром он был жив. Повязка на ноге потемнела от крови, сам он сильно побледнел, став напоминать привидение, под глазами висели мешки от бессонной ночи, но он был жив.
— Ну, ты как? — спросил Малх, присев рядом и внимательно осмотрев повязку.
— Нормально. — Чапа встал и, морщась от боли, сделал пару небольших шагов, приволакивая ногу.
— Понятно. — Вожак охотников поднялся, нашел взглядом Чегая. — возьмешь его сверток?
— Конечно… — Чегай без дальнейших разговоров принялся навьючиваться.
— Хорошо. Все собрались? Тогда пора. — Малх подошел к Чапе, закинул его руку себе на плечо, приняв на себя почти весь вес раненого парня, дошел с ним до самого края травы и внезапно отступил в сторону. Я не понял, откуда в его руках оказался ольхон. Лезвие хищно блеснуло на солнце, ахнула Ирена, судорожно сглотнул Ривьен. Чапа вскинул руки к горлу, словно надеясь остановить хлещущий поток крови, сделал пару неуверенных шагов и рухнул на траву. Шери, радостно рыча, кинулись к нему.
— Все, — выдохнул вожак охотников и повернулся к нам. — Ну, что встали?! Уходим, уходим.
Пока кошки рвали парня в клочья, мы шли спокойно. То, как Малх преспокойно перерезал Чапе горло, настолько поразило всех, не исключая охотников, что никто даже звука не издал ни в осуждение, ни в поддержку. Просто молча шли вперед. Земля уже почти не пружинила под ногами. Ее тонкого слоя хватало только на то, чтобы дать жизнь тощим желтым листьям травы. И открыть дорогу шери.
Это уже была не терраса — так, карниз шириной метров в пятьдесят, прикрытый линялым и изношенным травяным ковролином, из-под которого там и сям торчали серые камни. Уже можно было любоваться белыми известковыми каменными клыками под обрывом. Провал внизу был совершенно нежилой — оттуда поднимался только суровый сухой жар без малейшей примеси запаха влаги или хотя бы гнилья. Что ни говори, а там, где есть жизнь, всегда найдется чему протухнуть. Например, нашим обглоданным костям — шери приближались.
Двигались они теперь не так бодро, как на рыхлых лугах вокруг Горных Садов, но все равно быстрее нас. И совсем перестали проявлять уважение: догнав нас первыми, три огненно-рыжие кошки немедленно кинулись в атаку, благополучно увернулись от копий Барябы и Кюга, переметнулись на сторону Малха и деда, отступили, потом обогнали, развернулись и кинулись на меня.
Я ударил по рукояти ольхона и остановился, ожидая нападения. Кошки тоже встали, пригнув головы почти к земле и угрожающе рыча. Я шагнул. Они прыгнули вперед, но не так близко, чтобы их можно было достать лезвием. Сидели поперек дороги и угрожающе рычали. Пришлось идти прямо на них. Они медленно попятились, временами резко дергаясь вперед и щелкая челюстями в считанных сантиметрах от лезвия. Эти твари не нападали и не отступали — они просто мешали идти. И их становилось все больше. Щелканье челюстей и рычание доносилось со всех сторон. Мы без малейшего успеха отмахивались ольхонами и копьями, и практически стояли на месте — за полдня, вымотавшись как шахтеры-стахановцы, смогли продвинуться от силы метров на триста.
Когда дорогу пересекла полоса крупных валунов, почти полностью перекрывавшая террасу мы без разговоров выбрались на них и рухнули без сил. Забыв об экономии, припали к кувшинам. В итоге мне, Ривьену и Малху не досталось ни глотка.
Вожак охотников потряс в руке пустой кувшин и со злостью кинул его в шери. Кошки с восторгом принялись гонять игрушку по траве, пока та не улетела в пропасть.
— Воды нет, жратвы нет, — сплюнул он. — Идти еще дня три. Что делать будем, Лунный Дракон?
Отвечать я не стал. Слишком ярко стоял перед глазами Чапа с перерезанным горлом. Не было у меня ни малейшего желания разговаривать с этим хладнокровным убийцей.
— Я знаю, о чем ты думаешь, — ни сколько не смутясь продолжал Малх. — Чапу вспоминаешь. А что мне делать оставалось? Идти он не может. Оставаться вместе с ним? Через неделю все передохнем. Брать с собой? А кто потащит? Мы и так еле прорвались. Я поступил единственно возможным способом. И, кстати, надолго избавил нас от преследования. Это был единственный выход, и я не мог поступить иначе… Ваши же шкуры спасал, между прочим. Ну, скажи, я прав?
— Не знаю…
— Говоришь «не знаю», а думаешь, что я подлец. Наверное, я поступил подло. Но правильно. А если ты такой умный, то скажи, как нам отсюда выбираться. Шери так просто не отпустят…
Кошки валялись на жухлой траве, бросая в нашу сторону заинтересованные взгляды. Несколько шери почему-то поднялись и неторопливо трусили в сторону Горных садов. Наверное, за кетчупом к завтраку.
Должен быть выход. Мы ведь не первые идем. Выход должен быть. Я осмотрелся по сторонам: карниз быстро сужался, но по нему еще идти и идти… И весь порос травой. Между валунами и горной стеной оставалась травяная полоска шириной метра два — шери пройдут. Отвесная стена высотой метров десять, а выше, словно пеньки деревьев, торчат изломанные скалы. Склон по мере нашего движения становился ниже и ниже, и где-то там, дальше по карнизу, наверное опускался до уровня террасы… В голове мелькнула мысль, от которой, увы, удалось поймать только хвостик: «Дальше пойдем верхом…»

* * *

На этот раз я не стал вскакивать по сигналу таймера, а сперва приподнялся на локте и выглянул в окно. Там огромными хлопьями падал снег. Медлительное, солидное движение снежинок завораживало и убаюкивало, но спать дольше было нельзя — внизу черными тенями торопливо метались люди. Час пик. Значит, сегодня рабочий день. Неохота. Но зато здесь, надеюсь, никакие шери меня не сожрут.
Я откинул одеяло, быстро принял душ, оделся и выскочил на улицу. Слегка подмораживало. Снег укрывал все вокруг одеялом невероятно-белого для города цвета — его насыпалось почти по колено. Похоже, зима все-таки настала. Я зачерпнул снег ладонью, сжал. Хрупко скрипнув, пушистые снежинки обратились во влажный снежок. Влажный… Это же вода! Нужно подняться выше в гору — там лежит снег!.. Тут я спохватился — покамест я еще в Питере — и побежал на работу.

* * *

Зима серьезно взялась за дело — перед воротами гаража уже свисала с крыши длинная сосулька, а сквозь щель под воротами намело изрядное количество снега. В первую очередь я, естественно, переоделся, потом принялся забивать щель старыми спецовками, ковриками и ветошью, а потому не сразу обратил внимание на цоканье каблучков.
— Привет, Игорек, — прямо надо мной стояла роскошнейшая, как с рекламного буклета, девица. Черное «каре», изумрудные глаза, фигурка «смерть мужчинам» и бархатистый с придыханием голос. — Ты чего делаешь?
— Щели затыкаю… — и тут до меня дошло, — Вика?!
— А что тебя так удивило? — она крутанулась вокруг своей оси, взметнув юбку, прошлась по гаражу, размахивая дамской сумочкой, и бухнулась на диван. Я, как загипнотизированный, поднялся на ноги и побрел за ней. — Знаешь, Игорек, а я замуж выхожу.
— Замуж? — глупо переспросил я.
— Ага. Ты тогда ушел, после получки, а я подумала — дай действительно линзы сделаю. Одна, правда не решилась, подругу взяла. Ну, сразу и купили. Зеленые. Да подруга еще и парикмахерскую затащила. Потом зашли к ней домой, обмыть покупку. Ее брат меня как увидел, так сразу и говорит: «Выходи за меня замуж. Я через две недели в Женеву еду. Они увидят такую жену — умрут от зависти». А у меня, Игорек, воспитание советское: «империалистам — смерть». Я и согласилась. Правильно?
— Все умрут, — согласился я, — умрут на месте.
— Да не про то речь. Выходить за него замуж?
«Не-ет! — едва не закричал я, — лучше за меня!», но вовремя прикусил язык. Потому, что она бы меня послушалась. И ютилась бы со мной и мамочкой в двухкомнатной квартире, работала в доме престарелых, а наш бухгалтер ее бы обкрадывала. И жалела бы она всю жизнь, что упустила своего «принца». Могу ли я ломать человеку жизнь из-за минутного наваждения? Уж лучше остаться в ее памяти дураком… И я сказал:
— Конечно, выходи.
— Вот и я так думаю, — пожала плечами девушка, поднялась, закинула сумочку за спину и направилась на выход.
— Вика! — крикнул я, не удержав порыва.
— Что?! — с готовностью повернулась она уже от самых дверей.
— Ты самая красивая девушка, которую я только встречал в своей жизни.
Она улыбнулась, вернулась ко мне, секунду поколебалась, а потом нежно поцеловала. Мысли спутались, как после бокала шампанского. Вика хотела что-то сказать, но потом махнула рукой и убежала. Громко хлопнула дверь. Минуту я таращился ей вслед, и страшно захотелось, чтобы она стояла там, за порогом, и ждала… Я кинулся вперед, распахнул дверь…
Но там стоял директор.
Мы столкнулись нос к носу, едва не разбив лбы. Наверное, он узнал меня не сразу, а только отступив на шаг. И глаза его принялись раскрываться, округляться и вылезать из орбит, пока не стали походить на фары от «запорожца».
И тут я внезапно понял, откуда взялись «мальчики» в моей парадной, и кого они там ждали, и почему… а потому я предельно нежно улыбнулся и сказал:
— Здравствуйте, Сергей Михайлович.
— Угу, — выдавил он.
— Вы знаете, Сергей Михайлович, оказывается, в нашем мире тоже водятся свои «шери». Их нужно истреблять, не так ли?
Директор наверняка ничего не понял из моей фразы, но послушно кивнул. И тогда я закрыл дверь у него перед носом.

* * *

Утро украсило гору изморозью. Траву, скалы, камни покрыла искристая пыль. Шери дышали паром, как огнедышащие драконы и, нетерпеливо переступая лапами, наблюдали как мы собираем пожитки.
— На голодное брюхо особо не погуляешь, — заметил Ривьен.
— Не ори на меня! — немедленно откликнулся Баряба.
Чегай с Иреной угрюмо бурчали. Похоже, нормально себя чувствовали только я и Малх.
— Что делать будем, Лунный Дракон? — спросил вожак охотников. — Нужно идти быстро, а то без воды и жратвы ноги протянем. Но только шери и шагу ступить не дадут.
— А ты что предлагаешь?
— Надо перекрыть полоску травы между камнями и скалой.
— Засыпать камнями?
— Нет. Тут работы дня на три, если не больше. Нужно кому-то остаться и не пускать шери на эту полоску. Тогда остальные смогут спокойно уйти.
Над людьми повисла звенящая тишина.
— И кого ты хочешь оставить?
— Деда Закидона. Он уже старый, ему все равно.
— А твой старикашка молодой?
— Сыч? Он не продержится. Слабак, сразу сомнут. А ваш дед крепкий. И не тяни время. Выбор простой: или все погибнут, или только один.
Я услышал как дед Закидон вздохнул.
— Нет! Не-ет!!! Дедушка, — Ирена закричала, заметалась. — Нет, не надо!
— Все или один, — повторил Малх.
— Нет! Я без него не пойду! — закричала девушка.
— Хорошо. Вдвоем дольше продержитесь, — ни на секунду не заколебался Малх. — Все готовы?
Вожак охотников обнажил ольхон и ступил на траву, к нему кинулись шери… А я смотрел, как Ирена висела на шее деда и обливалась слезами. Бледный, как бумага, Закидон пытался уговорить внучку идти вместе со всеми.
Малх мастерски распорол брюхо одной кошке и откинул ее в сторону. Над телом закипела свара. Несколько шери, которые успели перебежать на карниз за каменной россыпью, немедленно вернулись и кинулись в общую драку.
— Уходим!
— Не-ет! — Ирена продолжала плакать около деда. Неужели она не понимает, что другого выхода нет?! Один или все… Но она продолжала лить слезы и цепляться за руки сразу постаревшего деда.
— Ирена, Закидон! Уходите! — услышал я свой голос, поймал удивленный взгляд Малха и твердо сказал: — Я останусь.

Глава 8
Последний переход

Я стоял с обнаженным ольхоном в руке, смотрел как шери, облизывая окровавленные морды, неторопливо подступают ближе и ближе, и понимал, что сейчас погибну. Как ни странно, но страха не было. Наоборот, наступило даже некоторое облегчение. Еще немного — и мне больше уже не надо будет ходить на работу, ругаться с бухгалтершей и крутить гайки; не надо будет загонять в глубину сознания мысль о том, что Вику надо было хватать и оставлять себе; больше не будет мучить память о том, как я предал Тхеу, не надо будет стыдиться своей непроходимой трусости. Все закончилось, и не будет больше ни боли, ни проблем, ни страданий…
Откуда-то прилетела муха и с достоинством болельщика, выбравшего завидное место на трибуне, уселась мне на плечо. А потом первая кошка кинулась в бой.
Бело-рыжая тварь, не самая крупная, прыгнула вперед, следом за ней бросились остальные. Но бело-рыжая, увидев вблизи ольхон, внезапно резко остановилась, прочая толпа налетела на нее, смяла, путаясь в ногах друг у друга, и до меня шери докатились кучей-малой. Я пару раз рубанул мохнатые шкуры, послышался визг, и кошки отбежали.
Мое поведение им явно не нравилось: они хлестали свои бока хвостами, прижимали уши и шипели. В ответ я улыбался, обнажая крепкие драконьи зубы. Ох, напьюсь напоследок горячей крови!
Словно услышав приглашение, сбоку прыгнул серо-черный, полосатый шери. Я отбил лезвием в сторону его кривые, как ятаганы, когти и с наслаждением впился зубами в шерстистый затылок. Потом откинул безвольное тело кошкам, и они с готовностью устроили пиршество, дав мне небольшую передышку.
Примерно через полчаса все началось сначала: шери скалились, шипели, грозили лапами и медленно надвигались. Я по мере сил отмахивался, но ольхон каждый раз не доставал цели на сантиметр-два. А потом они кинулись разом.
Первого я нанизал на клинок и перекинул через голову, ухитрившись одновременно пнуть ногой другого, но третий прыгнул прямо на грудь и не впился клыками в горло только потому, что я полетел с ног долой, и шери проскользнул дальше. Мне удалось резануть его лезвием по брюху, но тут ногу пронзила резкая боль. Тело рефлекторно согнуло пополам, какой-то кошке досталось рукоятью ольхона по черепу, а потом я увидел прямо перед глазами длинные сахарные клыки и понял — смерть.
Клыки дернулись в сторону, из пасти хлынула кровь, заливая лицо. Пропала тяжесть с ноги, и я увидел над собой деда Закидона. Рядом с ним работали ольхонами Ирена и Чегай. Кошки дрогнули и шарахнулись назад.
— Есть! — отмахнул Чегай хвост улепетывающей кошке, вогнал ольхон в ножны и повернулся ко мне. — Лунный Дракон, ты так и собираешься валяться весь день?
— Откуда вы взялись?
— Ха! — вскинула голову Ирена, — Тысяча драконов! Не могли же мы бросить тебя здесь одного!
— Вовремя… — я чувствовал, что усмешка на моих губах выглядит очень глупо, но стряхнуть ее никак не мог.
— Теперь не скоро кинутся, — подвел итог схватке Закидон, и улыбка сползла сама собой.
Они пришли меня спасти… Отдать жизнь за товарища — это конечно благородно. Но за бандитов?.. А ведь охотники сейчас легко и спокойно уходят к Небесному Городу. Мы невольно взяли их под защиту. Что делать? Мы не можем уйти — шери тут же вцепятся в наши задницы. Мы не можем остаться — умрем от голода и жажды… Во всяком случае дед, Ирена и Чегай точно умрут. Что же делать? Эх, если бы я мог закинуть их на скалы над карнизом…
Хорошо быть умным задним числом. Но покажите мне человека, который ни разу в жизни не пробовал ломиться в открытую дверь!
— Боже мой, какой я идиот!
— Что? — повернулся ко мне дед.
— Полный кретин, — повторил я, присел у скальной стены и вгрызся в холодный шершавый камень. Потом укусил немного выше, потом на уровне лица, а потом стал медленно подниматься по лестнице из мелких углублений.
До изломанного скалами, уступами и щелями, словно сморщившегося от старости, откоса было метров десять. Я поднялся минут за двадцать и присел на выступе скалы. Заречане наблюдали с отвисшей челюстью, пока дед не спохватился и не заорал:
— Чего вытаращились?! А ну наверх!
Первым поднялся Чегай, за ним Ирена. Дед хотел прикрывать отход, но этого не потребовалось: шери предпочли опасностям атаки возможность спокойно подъесть павших друзей.
У меня появилось обезьянье желание покидаться в кошек камнями, но дед расхолаживаться не дал:
— Наверх, наверх. Полдня уже прошло. Здесь за камни цепляться можно, не упадешь… Но ночевать не остановишься. Надо подняться выше. Там, где гора белеть начинает, она более пологая.
Спорить никто не стал — откос на этой высоте был изъеден, как грань египетской пирамиды, но места на многочисленных уступах могло хватить только присесть — спать не ляжешь.
Карабкаться по этому каменному подобию стремянки было несложно, но утомительно: представьте себе лесенку высотою почти в километр, и со ступеньками в полметра каждая. Увидев такую цифру на бумаге можно подумать, что уж за час всяко заберешься, однако реально уже минут через десять язык вываливается и повисает на плече.
Солнце испускало свой жар по ту сторону горы, и, с одной стороны, это было хорошо — мы и так дышали как ездовые собаки — но с другой… Ветер становился заметно прохладнее, изо рта давно валил пар, и при наших костюмах, очень похожих на пляжные, да при том, что все мы обливались потом, первый же привал мог кончиться всеобщим воспалением легких — продуло бы навылет.
Не знаю, самообман это, или нет, но склон постепенно действительно становился более пологим: этак градусов шестьдесят после семидесяти. Руки и ноги болели, словно вагон угля разгружать пришлось, под ребрами пульсировала острая боль. В голове появилась предательская мысль: «Лучше бы внизу остались — уже ничего бы не болело…» Во рту пересохло, как в пустыне Сахара. Тут склон внезапно изменил наклон градусов до сорока пяти, и тут же послышался голос деда:
— Ну, теперь легче будет. Давайте передохнем.
Все с облегчением расселись по «ступенькам», на которых стояли, и моментально покрылись гусиной кожей. Ветер пронизывал насквозь и колол обнаженную кожу рук мелкими ледяными снежинками.
— Надо двигаться дальше, — осторожно предложил я.
— Дай сил набраться, — не очень вежливо откликнулся Чегай.
— Там, выше, будет вода…
Этому не поверил никто.
— Откуда там, на высоте? — усмехнулся Дед.
Я раскрыл ладонь, дал попасть на нее нескольким снежинкам и показал Закидону капли влаги.
— То, что на вершине все белое… Так это вода.
— Ну да? — дед поднялся, встал на выпирающий выше других камень, и даже вытянулся на цыпочках, пытаясь заглянуть повыше. Внезапно камень из-под его ног вывернулся, дед со всего размаха ударился головой о скалы и покатился вниз.
Никто из нас даже охнуть не успел. Мы молча смотрели на то место, где только что стоял живой человек, и не могли поверить своим глазам.
— Но… Но ведь это несправедливо… — с некоторым удивлением сказал Чегай.
— А-а-а-а! — заорала на долгой бесконечной ноте Ирена, вскинув ко рту скрюченные пальцы…
Это было страшно, страшно глупостью и непоправимостью. Жизнь, экзамены и переэкзаменовки, шашки и шахматы, компьютерные игрушки как-то приучили меня к тому, что в жизни всегда можно поправиться, переходить, устранить ошибку. Начать новую партию, в конце концов. А тут вдруг… Ну, встал человек на неустойчивый камень? Такой пустяк — и все. Навсегда.
— Что же делать теперь? — так же недоуменно спросил Чегай.
— Мы уже ничего не можем сделать, — услышал я свой голос, — поэтому поднимайтесь. Давайте, ребята, встали и пошли.
Ирена меня не услышала. Пришлось взять ее за плечи, развернуть и толкнуть в гору. Только после этого она сорвалась с крика на слезы…
Но у нас не оставалось времени даже на утешения, на простое человеческое сочувствие. День клонился к закату, а места для привала еще и в помине не было. Нужно торопиться.
Если вы думаете, что подниматься по склону в сорок пять градусов легче, чем при семидесяти, то вы глубоко ошибаетесь. Раньше мы как бы поднимались по гигантской стремянке, а теперь пришлось ползти на четвереньках. Склон был слишком крутой, чтобы выпрямиться, но и слишком пологий, чтобы прижать брюхо к скале. Все время подмывало встать на колени, но голыми коленками особо по камням не поползаешь.
Хуже всех доставалось Чегаю: он был единственным среди нас со скаткой, и сверток постоянно бил его по затылку. Он морщился, но ругаться не мог — дыхания не хватало. И именно Чегай первым выпрямился. Склон плавно и незаметно стал довольно пологим, и к этому моменту в выемках между камнями стал появляться первый снег. Сперва мелкие белые пятна, потом проплешины, потом небольшие сугробики, которые, словно руки, тяну ли друг к другу струи поземки.
Я черпанул снег из одного сугробика, кинул в рот.
— Что. Ты. Де. Ла. Ешь, — задыхаясь, спросил Чегай.
— Попробуй, — коротко посоветовал я. Он немного поколебался, потом последовал моему примеру… округлил глаза, попробовал еще… почмокал губами… и расплылся в удивленной улыбке:
— Вода?! Вода! — мальчишка моментально наполнил рот снегом.
Ирена, глядя на нас, тоже зачерпнула незнакомое белое вещество.
— Правда вода…
— Осторожней, горло застудите, — предупредил я, видя, что они набиваются, как плюшевый мишка опилками.
— Здорово, — заявил Чегай, усаживаясь между двух сугробов, — вот бы еще и еда тут была.
— Чего рассаживаешься, дальше пошли.
— Подожди, Лунный Дракон, дай отдохнуть. Тут вода есть. Давай привал сделаем.
— Какой привал?! — ужаснулся я, глядя, как Ирена устало валится между камней, — Дальше пошли!
— Давай отдохнем. Ноги не держат, — уже закрыв глаза, вздохнула девушка, — выспимся и пойдем.
— Выспимся?! — перед глазами четко обрисовалась картина: утреннее солнце освещает три мороженные тушки. — Вы с ума сошли! Замерзнете!
— Ну, померзнем немного, — зевнул Чегай. — Зато отдохнем.
Ничего удивительного. В своей наполненной солнцем долине они не представляли себе ничего страшнее мурашек на коже от ночного свежего ветерка и утреннего тумана. Я, конечно, мог порассказать, как находят окоченевшие трупы тех, кто решил при нуле градусов отдохнуть на скамеечке или прикорнул минутку на рыбалке, но к тому времени, когда они начнут верить и понимать, по их жилам уже потечет холод. Тем паче, что морозец был минимум минус пять.
— Чегай, поднимайся, — твердо сказал я, — мы идем дальше.
— Перестань, Лунный Дракон. Ночь…
Договорить ему я не дал. Сгреб за грудки, хорошенько встряхнул и холодно поинтересовался:
— Ты хочешь проверить, какие у меня зубы? Я давно не пробовал человечьей крови. А ну пошел вперед! — Ирена изумленно приоткрыла глаза. Не дожидаясь ее высказываний, я взял девушку за шиворот и рывком поставил на ноги. — Вперед пошли.
— Но, Лунный Дракон… — начал было Чегай, я влепил ему пинка и заорал:
— Пошел вперед!
Не знаю, что думали они обо мне в этот момент, но главное — они зашагали.
На небе уже зажигались звезды — ночь вступала в свои права. Навстречу дул легкий ветерок, вытягивая из тела тепло, запорашивая глаза колючими снежинками. За спиной выбралась из-за гор после дневного отдыха Луна и выстелила вдоль склона сверкающую дорожку. Снег полностью укрыл камни, хрустел под ногами, струился ручейками по насту.
— Руки мерзнут… — пожаловалась Ирена.
— Ты маши ими, — я закрутил руками, словно мельница крыльями, — разгоняй кровь.
— Может, отдохнем?
— Нет! — отрезал я.
Постепенно становилось морознее. Небо расцветилось кострами небесных охотников, Луна висела над самой головой — в ответ сверкающим в высоте огням празднично и разноцветно искрился снег. А по телу разливалась боль усталости.
— Больше не могу, — свалился Чегай.
— Можешь.
— Нет.
— Можешь! — я поднял его на ноги. Он снова свалился. Тогда я вывернул ему руку, дернул, чтобы побольнее было, несколько раз врезал по шее и снова поставил на ноги. — Можешь!
Следующей свалилась Ирена. Ее я просто отхлестал по щекам и погнал вперед. Чегай пытался что-то сказать, но я без колебаний врезал ему в ухо.
— Ты выродок, Лунный Дракон, — достаточно внятно прошептала девушка, — ненавижу.
Той ругани, которую я выслушал за этот переход любому извращенцу хватило бы на десять жизней, но каждый раз, когда кто-то из ребят спотыкался, я давал ему пинка, бил по ребрам, хлестал по щекам. У Ирены постоянно катились слезы, у Чегая с уголка губ сочилась тонкая струйка крови, но я насадил себе на сердце скобу, и гнал их вперед и вперед, до тех пор, пока в развилке между гор не сверкнул краешек утреннего солнца.
Когда светило выбралось целиком, и лучи его стали ощутимо согревать, я наконец остановил гонку.
— Чегай, разматывай свой сверток, посмотрим, что там есть, — а сам взялся за ольхон и принялся вырезать в снегу углубление в рост человека. Наст оказался довольно плотным и глубоким, и легко резался крупными кусками.
В скатке оказалась чистая рапсодия и несколько маленьких свертков. Рапсодией я застелил выемку, снежными кирпичами обложил ее вокруг, попробовал лечь внутри.
Получилось неплохо: ветер не задувал, а солнечные лучи ласкали нежным теплом.
— Ну, что смотрите? — кивнул я ребятам, — Ложитесь. Ирена посредине, мы по краям.
Дважды повторять приглашение не пришлось. В безветрии и тепле мы уснули, как только тела коснулись ткани.

* * *

Мне приснился совершенно чудесный сон: будто я встал с кровати в теплой городской квартире, посмотрел в окно на заваленную снегом улицу; потом зашел в ванную, просто открыл кран и полилась горячая вода. Я принял душ, вытерся махровым полотенцем, накинул мамин халат, причесался перед зеркалом.
На кухне просто щелкнул пьезозажигалкой и на плите загорелся огонь. Я поставил чайник, сварил кофе. А потом долго пил его, приторно сладкий, глядя как за окном злой холодный ветер раскидывает сугробы.
Все было так легко и просто, как бывает только во сне, и я ничуть не удивился, когда заползший под рапсодию холод заставил меня открыть глаза.
Солнце успело перевалить зенит, и снежная стенка, которая защищала нас от ветра, теперь отбрасывала тень прямо мне на голову. В тени было довольно холодно. Я сел, потянулся и поразился своим рукам — они стали красными, как знамя революции. Сгорел на солнце. Ох и зачешусь же я скоро!
— Эй, гвардия, подъем!
Ребята зашевелились, стали подниматься. Они не разговаривали и старались не смотреть в мою сторону. Похоже, действительно возненавидели. Разве могут понять их избитые тела, что я спасал им жизнь? Не объяснить… Или был другой способ заставить идти? Не знаю. Не было времени думать.
— Чегай, сматывай тряпки. Пора топать дальше. — Я посмотрел вперед. Метрах в трехстах из сверкающего наста торчал седой от снега утес в два моих роста. — Поднимемся на него, осмотримся. Надеюсь, мы не заблудились.
Ребята промолчали. Молчание было тяжелым и мрачным, почти душным, а потому я не стал дожидаться Чегая и пошел к утесу. Подняться на него получилось делом нетрудным, а панорама захватывала дух: ребристый от сверкающих вершин горизонт, второй ребристый край ниже горизонта, и от него до меня, уходя куда-то под ноги, лежало зеркало озера. Правее сверкала на солнце изумрудная листва густого леса, которая переходила в темную зелень холмов. На некоторых холмах стояли мачты, украшенные флагами.
Рядом опустился на колени Чегай и молча заплакал, прижимая ладони к губам, охнула Ирена. Только тут до меня дошло, что это никакие не холмы…
Мы видели Великий Небесный Город Повелителя Вселенной.

Глава 9
Конец пути

Стоило понять, что перед нами город, как холмы мгновенно и неуловимо преобразились в крыши. Словно прозрев, я различил бордовые стены ниже крыш, черные узкие провалы окон. Даже сумел различить одну из дверей, прикрытую листвой двух деревьев, стоящих по обе стороны порога. Небесный Город. Мы наконец-то дошли…
Впрочем, на счет «дошли» говорить рано. Близость цели нашего путешествия отнюдь не делала ее достижимее: нам еще предстояло спуститься с горы.
Я уже успел упомянуть, что гладь озера уходила куда-то мне под ноги. Это отнюдь не гипербола — склон обрывался почти отвесно вниз. Выгрызать ступеньки при спуске невозможно, глаз на ногах — выбирать место, куда поставить ступню — у нас пока не выросло. Да еще, вдобавок ко всему, этот отвесный склон покрывала толстая корка гладкого, отливающего на солнце глубинной нежной зеленью льда.
Этот изумрудный ледяной отвес тянулся далеко вправо, над озером, над зелеными зарослями и уходил дальше. Возможно, за Горную Струю, до самого селения заречан. Даже наверняка — иначе они могли бы ходить в Небесный Город через заснеженную вершину, а не давать кругаля по террасе.
Совершенно гладкий, скользкий и отвесный. Никаких шансов.
— Что будем делать? — мрачно спросил я.
— Проходить очищение после пути, — тихо ответил Чегай. Он выпрямился во весь рост, судорожно сглотнул, закрыл глаза и шагнул вперед.
Мы с Иреной даже охнуть не успели — паренек быстро заскользил вниз, вздымая за собой легчайшую снежную пыль и через считанные мгновения скрылся за ледяным краем…
— Мамочки мои… — сорвалось с языка. Уж чего-чего, а самоубийства от мальчишки я никак не ожидал… Ведь не для этого же он надрывался рядом со мной почти целый месяц!
Снизу донесся далекий всплеск. Я немедленно навострил уши. Грохнуться с такой высоты — даже в воду — весьма рисковый шаг. Всплеск… Еще… А ведь выплыл же, стервец!
— Ну что ж, Ирена, — я сглотнул не менее судорожно, нежели Чегай. — Похоже, теперь наша очередь купаться. Другого пути для спуска не видно.
Камень был чертовски холодный. Наверное, холоднее снега. Я сел на самый край, поставил ноги на лед. Вода сверкала далеко-далеко внизу, словно в другом мире. Ох, ввязался в историю… Я легонько оттолкнулся руками, заскользил вниз… В последний миг стало невыносимо страшно, я даже извернулся и попытался зацепиться за скалу, но было уже поздно.
Тело скользило быстрее и быстрее, свистел в ушах и хлестал в лицо холодный ветер, мельтешили перед глазами ледяные прожилки. Внезапно склон оторвался и резко ушел вниз и в сторону. Я оказался в воздухе, один одинешенек, без парашюта, на высоте черт знает сколько метров.
«Хоть полетаю перед смертью», — мелькнула мрачная мысль. Чегай барахтался на поверхности озера прямо подо мной. Ох и тресну я его сейчас по голове! Отвесный склон из серого пористого камня улетал вверх все быстрее и быстрее, словно его тянули за веревочку.
«Песчаник, что ли?» — еще успел подумать я, а потом зеркало водной глади внезапно приблизилось и больно ударило по ногам…
Сначала вода показалась теплой, потом горячей, а потом, безо всякого перехода — ледяной. А потом я вынырнул на поверхность, сделал несколько хриплых вздохов и короткими, нервными саженками поплыл к близкому берегу. Чегай неуклюже двигался по-собачьи, и потому из воды мы выбрались одновременно, и одновременно рухнули на горячий камень у самой травы.
Послышался истошный визг, мелькнуло тело, взметнулся фонтан брызг. Вот и Ирена приехала… По поверхности озера пробежали волны, плеснулись о берег, откатились обратно. Тишина…
Я вскочил, метнулся к берегу, но в тот же миг девушка вынырнула, закрутила, отдуваясь, головой и забарахталась в нашу сторону — плаванием этот стиль назвать никак нельзя. При всем том она еще успевала громко и заливисто визжать — уму непостижимо!
— Вы-вы-выплыла, вы-ыплыла, выплыла, — задыхаясь пробормотала, на четвереньках выбираясь из воды, Ирена, бессильно распласталась на камнях, немного отдышалась и, словно оправдываясь, заявила — А я не прыгала. Я посмотреть хотела, плывете вы или нет. И поскользнулась… Ну и п-перепугалась же я!
— Отогревайся лежи, — посоветовал я и повернулся к Чегаю. — Ну, признавайся. Какие еще нас ждут сюрпризы на последних метрах?
— Теперь нам нужно здесь отдохнуть. Тут магола должна расти, деревья. Мы не можем войти в город мокрые и усталые. Мы должны выглядеть настоящими мужчинами, прошедшими путь посвящения!
— Хорошая работа. Она мне нравится, — я положил голову на теплый камень берега и закрыл глаза.
— Наверху мне так пить хотелось, — пробился сквозь дрему голос Ирены, — а теперь жажда совсем прошла…
«Ничего удивительного, — сквозь сон подумал я, — тут главное не вода, а сознание того, что она рядом, и ее сколько угодно…»
И окончательно отключился.
Садик, в котором мы отдыхали, оказался нешироким — шагов пятьдесят. С одной стороны его ограничивало озеро, а с другой — Горная струя. Она сочилась из-под ледников по каньону глубиной метров пять. Снизу было видно, что лед над каньоном истончался до тонкой корочки, и ходить там я бы никому не советовал.
Начинался сад прямо от отвесного склона горы, и постепенно, по мере движения к Небесному Городу, расширялся, но мы пока с места не трогались: Чегай и Ирена отъедались маголой и валялись на солнышке, собираясь ступить в город сытенькими, бодрыми, веселыми и румяными как поросята. Именно так, по их мнению, должны выглядеть настоящие герои. А я неторопливо гулял и присматривался к местам, где мне, похоже, предстояло провести остаток жизни. В этом измерении, естественно.
Земля здесь оказалась довольно плотной, и трава лезла к солнцу не так отчаянно, как в Горных Садах. Не хватало шери здешней почве, ох не хватало. Потому и магола росла мелкая, и листва на деревьях не сочилась сочной мякотью. Не знаю, как называются плоды, что качались на ветках, но могу с уверенностью заявить одно — это дички. Здешний сад не знал заботливых рук не то что сто лет — тысячу. Он выродился. Одичал.
Чегай даже не попытался сорвать хоть один фрукт с дерева — это говорило само за себя.
— Зато он очень красиво цветет, — заявил наследник рода Че. — Мы, властители Небесного Города, превыше всего ценим красоту. А для еды хватает и маголы.
Может он и прав, но я не отказался бы от персика или сочной груши, пусть они и не так красивы, как чайные розы. Или как Ирена.
Девушка разложила свои рапсаны и рапсодию на камнях берега — сушиться, и легла на травке рядом. В том легла, что на ней осталось — то есть совершенно обнаженная. Христианская мораль до здешних жителей явно еще не добралась…
У нее имелись классические высокая грудь, широкие бедра, длинные стройные ноги, сильные изящные руки, стянутые алыми шерстяными браслетами тонкие запястья. Наверное, на взгляд сегодняшней моды, она толстовата — но только не из-за жира! Кожа цвета спелого миндаля обтягивала сильное, гибкое тело… У нее был шрам на коленке, три родинки на плече и еще одна на левой груди, чуть ниже соска. Только это и придавало девушке естественность. Иначе ее тело было бы безупречно, словно скульптура из темной бронзы.
Плотный ровный живот. Мне бы такой. У меня — рыхлый и слегка отвисший. Когда проснусь, обязательно физзарядку буду делать. Каждое утро. И вечер.
— Что ты так смотришь, Лунный Дракон? — приподняла голову девушка.
— Ты очень красива, Ирена. Очень… Откуда у тебя шрам на коленке?
— С дерева упала. Когда маленькая была. А что?
— Ничего, — ответил я и убрался подальше, чтобы не видеть и не слышать эту мисс Соблазн. У меня и так уже в голове закружилось, как после первого поцелуя. Интересно, а как бы я себя почувствовал, если бы она меня в самом деле поцеловала?.. А как бы, если… Тут я быстренько добежал до озера и макнул голову в холодную воду. Только после этого нечестивые мысли покинули дурную голову. Надолго ли?
С вершины горы потянуло прохладой — солнце, натрудившись за ночь, оседало к горизонту. Тени деревьев быстро вытягивались в длину, ползли к воде, словно измученные жаждой призраки. Вот одна тень коснулась влаги, другая… В местах, лишенных солнечных лучей, над зеркалом озера заклубились кудри светлого пара. Скоро туман стелился повсюду, его ватное одеяло становилось все толще и толще, пока не поднялось выше моей головы, а потом эти густые хлопья двинулись на деревья, опасливо обтекая меня стороной.
Когда я сообразил, что найти Чегая и Ирену в густой белой пелене не удастся, было уже поздно. Оставалось ложиться спать там, где стою.
Туман дождался этого момента, подкрался поближе и накрыл меня сверху. Под ним было несколько душновато, но совсем не холодно. Как под самым настоящим одеялом. Я немного поворочался на жестком камне и провалился в глубокий сон.

* * *

Сознание очень медленно расставалось с расслабляющей дремотой. Солнце прогревало тело до самой душевной глубины, а лишний жар ласково снимала легкая прохлада, веющая от озера. Не хотелось ни шевелиться, ни открывать глаза, ни даже думать. Просто лежать на камне и отдаваться безделью…
Лениво шелестела над головой листва, легкий, невесомый ветерок доносил запах спелых абрикосов, терпкий аромат смолы, ядовито-сочный хмель приозерной травы. Доносилось аппетитное веяние резвящихся сусликов… Поймать парочку не составило бы ни малейшего труда, но — для этого нужно вставать, двигаться… Неохота.
Наверное, я отдавался неге не меньше двух, а то и трех часов, прежде чем меня нашел неугомонный Чегай.
— Лунный Дракон! Вот ты где! Я уже все обыскал! Чего только не думал!
Я вздохнул, открыл глаза и посмотрел на мальчишку, нервно бегающего вокруг.
— Ты подумай, Лунный Дракон, — с деланным спокойствием говорил он, — мы войдем сегодня в Небесный Город. Мы первые мужчины, Лунный Дракон. Мы первые мужчины почти за сто лет! Ты понимаешь, Лунный Дракон? Мы самые настоящие мужчины!
Его волнение постепенно передалось и мне. Интересно, как нас встретят? Наверное, как космонавтов, вернувшихся с Луны.
— Только торопиться мы не будем, — продолжал Чегай, описывая круги все быстрее и быстрее. — Мы теперь мужчины, а не мальчишки. Сейчас спокойно поедим, соберемся и пойдем. Не торопясь.
— А Ирена где?
— Я сказал, чтобы ждала на месте. А то потом и ее пришлось бы искать. Пойдем, Лунный Дракон?
— Пошли. — Пришлось вставать. Пока я валялся на бережку, солнце поднялось в самый зенит и успело прогреть все кругом. По мере удаления от кромки воды становилось довольно жарко. Неведомо откуда заявилась муха и принялась жужжать над головой.
— Вон она, — Чегай устремился было к Ирене, но на полпути спохватился и перешел на солидный, неторопливый шаг. — Ты будешь есть?
Я только усмехнулся в ответ, глядя на десяток мелких клубней, почищенных девушкой.
— Чегай, вы тут поешьте, а я отойду к озеру, сполоснусь со сна.
Вода почему-то не казалась мне очень холодной. То ли она была здесь теплее, чем в Горной Струе и Колодце под водопадом, то ли я за время путешествия стал менее чувствительным к мелким пакостям окружающей среды.
Но теперь все. Путешествие закончилось. Через пару часов мы войдем в город, который в этом мире был столицей вселенной. Мы войдем в этот город героями, будем купаться в лучах славы, почета и уважения. Девицы, наверное, будут стоять в очереди, чтобы забраться ко мне в постель, а мужчины станут кланяться за десять шагов.
Герой, прошедший путь мужчины, почетный гость рода Че… Потом я остепенюсь, выберу себе хорошую жену и стану солидным почетным горожанином… Интересно, а у них тут моногамия, или разрешено многоженство?
Я усмехнулся, подобрал камушек и забросил его далеко-далеко в озеро. На прощание.
Чегай с Иреной успели утолить свой аппетит и ждали меня стоя, подтянутые, причесанные, тщательно перепоясанные и зашнурованные. И чуть не перебирали ногами от нетерпения.
— Ну что, — скрыл я свою улыбку, — идем?
— Пожалуй, можно, — вяло откликнулся Чегай и очень неторопливо пошел вперед.
— А-а-а-а-а!!! — пронесся над деревьями отчаянный вопль, потом послышался громкий всплеск.
Мы переглянулись.
— А-а-а-а!!!
— А-а-а-а!!!
Два следующих всплеска слились в один.
— Только этого нам и не хватало… — вырвалось у меня. Мы обнажили ольхоны и бросились к озеру.
На берег я выскочил первым. И в тот самый миг, когда трое охотников выбирались из воды.
Тощий Ривьен, трясущийся от холода, Кюг, ухитрившийся сохранить свое копье и, естественно, Малх.
Они угрюмо смотрели на меня, тяжело дыша, но бросаться в бой отнюдь не стремились. Устали, бедолаги.
Появились Чегай с Иреной, встали у меня за спиной.
— Ну, здравствуй, Лунный Дракон, — добродушно улыбнулся вожак охотников, пытаясь сладить с дыханием, — рад тебя видеть.
— Не верю, — усмехнулся в ответ я.
— Ты молодец, Лунный Дракон. Ты сумел пройти по вершине, не потеряв ни одного человека. Мы двигались по твоим следам, ночевали там же где и ты. Но Сыч и Баряба сегодня не проснулись.
— Наверное, они лежали с краю? Сочувствую. По ночам в горах холодно. Мы ночевали днем, а ночью шли.
— Понятно. — Малх криво усмехнулся. — Нельзя было оставлять тебя драться с шери. Живой ты намного полезнее.
— Мне тоже так кажется.
— Впредь умнее буду. Ну, да ничего. Остался последний рывок. Сейчас отдохнем, и пойдем в Небесный Город.
В город? Эти бандиты собираются войти в город, который должен стать моим домом? В душе зародилось угрюмое возмущение, решительное неприятие подобного будущего. Провести остаток жизни рядом с этими бандитами? Это все равно, что жить в одной комнате с болотной гадюкой!
— Мы пойдем, — безо всякой угрозы в городе сообщил я. — А вы — нет.
Охотники зашевелились, немного раздвинулись. Кюг опустил копье. Мы встретились глазами, и я с полной уверенностью понял, что на этот раз его убью. Ни малейшего страха, полная уверенность. Убью. В памяти всплыли голубые глаза с карими лучиками, крики Тхеу, полные боли и страха, и я невольно сделал шаг вперед.
— Ты помнишь Горные Сады, Лунный Дракон, — Малх движением руки остановил Кюга, готового кинуться в драку. — Ты помнишь, о чем мы говорили с тобой? Ты хорошо помнишь?
— Очень хорошо. Поэтому Ирена убьет Ривьена, я сверну шею Кюгу, а Чегай прикончит тебя.
Услышав это, Кюг аж зарычал, но голос Малха наоборот стал только более вкрадчивым.
— Неужели ты думаешь, что мы теперь на равных, Лунный Дракон? Мы, конечно, устали. Но перебить вас всех еще способны.
— Давай проверим. Если тебе очень повезет, то ты победишь. И останешься жив. Один. И наверняка с парой дырок на шкуре. — Я тихонько рассмеялся. — Как видишь, я помню все. Что ты сможешь сделать в одиночку, Малх? Никаких шансов.
Никаких шансов. Вожаку охотников теперь никогда не стать царьком Небесного Города. А что касается нас… Кюга я обязательно убью. Ирена наверняка справится с Ривьеном. Даже если Чегаю не повезет, Малх останется один против двоих… Нет, он явно преувеличивал свои возможности…
— Хорошо, мы уходим.
— Что-о? — не поверил я своим ушам.
— Мы уходим, — повторил вожак охотников.
— Куда?!
— Сейчас переплывем озеро, а с того берега спустимся вниз, — холодно отрапортовал он.
— Да мы… — начал было Ривьен, но Малх молниеносно ударил его ладонью по горлу, и мальчишка с хрипом свалился на камень. Безжалостность удара выдала бурю ярости, бушевавшую в душе вожака охотников.
— Ты уверен? — тихо спросил Кюг.
— Да, — ответил Малх.
— Ну, смотри… — после короткого колебания пожал плечами охотник и стал отступать к воде.
Малх наклонился, поднял Ривьена за шиворот и кинул в озеро, нимало не заботясь о его состоянии, потом повернулся ко мне, посмотрел в глаза.
— Я буду помнить, что живой ты всегда ценнее мертвого, Лунный Дракон. Прощай, — и он шагнул в воду.
Через несколько минут все трое охотников благополучно выбрались на скалистый противоположный берег и скоро скрылись за валунами.
— Что будем теперь делать? — спросил Чегай.
— Пока не знаю, — ответил я и уселся на камни. — Однако придется здесь задержаться еще на пару дней.
Слова мои Чегаю явно не понравились, но спорить он не стал. Потоптался рядом, потом прошелся вдоль берега, попытался выковырять что-то из-под камня, выковырял, внимательно рассмотрел и бросил обратно.
— Тогда я пойду, еще маголы соберу?.. — предложила Ирена и, не дожидаясь ответа, отправилась в сторону деревьев.
А я сидел на камушке, смотрел вслед охотникам и пытался понять, что же нам теперь делать…
В последних словах вожака охотников не было угрозы. В них было обещание. Он обещал мне безопасность. Обещал мне жизнь. Он предупредил, чтобы я не опасался нашей следующей встречи… А значит, встреча будет.
В один из грядущих дней, в тщательно выбранный миг, когда удара никто не будет ждать, умелые клинки охотников начнут лить кровь самых отважных из защитников Небесного города. Они нападут внезапно, они убьют самых сильных и смелых, еще до того, как те успеют разобраться в происходящем, навсегда захватят в рабство остальных — и заранее предлагают мне не вмешиваться в эту схватку. Я чужак, мне некого там защищать. Зато потом со мной поделятся добычей, рабами, женщинами. Им не нужен лишний враг сегодня, и пригодится сильный союзник в будущем… Так что, бояться нечего и можно отправляться в город?
Я немного поживу в почете и уважении, потом спокойно пересижу нападение где-нибудь в уютном уголке, и без малейших проблем стану одним из владык Небесного Города. А если нападение охотников не удастся, то я просто-напросто останусь почетным гостем рода Че и героем, прошедшим путь настоящих мужчин. При любом исходе выигрыш — мой. Значит, все правильно?
— Я знаю, о чем ты думаешь, Лунный Дракон, — опустился рядом Чегай. — Они затаились на том берегу и ждут удобного момента. Нам нельзя уйти: они могут переплыть сюда и напасть на город. Мы оказались привязанными тут как на веревке, — и тоскливо закончил свою мысль: — Придется теперь сидеть тут до бесконечности.
— Почему до бесконечности? — утешил я парня. — По ту сторону озера голые скалы. Жрать там нечего, а на голодный желудок долго выжидать не сможет никто. Если за два дня опять сюда не сунуться, значит действительно спустились вниз.
— А ведь правда! — повеселел Чегай. — Я и не подумал.
Легко верить в то, во что хочется, верить. Но я прекрасно понимал: у Малха хватит силы воли не то что пару дней ждать — он, если надо, неделями в засаде таиться будет, как аллигатор у заброшенного водопоя.
Идти послезавтра в город или ждать?
— Чегай, а у вас в городе много мужчин оружие в руках удержать могут?
— Удержат многие. А вот сражаться смогут десятка два властителей. Да и то неизвестно. Половина из них еще мальчишки, остальные ни разу в жизни на смерть ни с кем не дрались. Могут и струсить. Как ни смотри, а в городе только двое настоящих мужчин, прошедших путь посвящения… — небрежно пояснил он, театрально откинувшись на спину и заложив руки за голову. — Охотники вояки матерые, если они неожиданно нападут, то вырежут половину города, прежде чем там разберутся в чем дело. Если мы этих бандитов не остановим, то они наверняка всех перебьют.
Глядя на этого новоявленного «супермена» я не смог сдержать улыбки.
— Чегай, ты не слишком загнул?..
— Вот еще, — фыркнул он. — Да если бы не так все было, я бы уже в город сбегал. Собрал бы всех, облаву тут устроил. Да только нет надежды на этих «мальчишек». Остановить охотников можем только мы двое.
Итак, Малх оказался прав. Я в драку не полезу, Ирена заречанка, ей тоже в патриотизм играть не с руки. Чегай остается один против троих. Плюс два десятка людей, ни разу не бывавших в настоящей схватке, перепуганных внезапным нападением… Интересный расклад получается… И выводы из него интересные…
— Так что делать будем, Лунный Дракон?
— Спать, Чегай. Спать. Видишь, туман уже ползет по озеру, солнышко заваливается за горку и собирается давать храпака. Скоро появится на небе Луна… Вот с ней я и посоветуюсь. Сын я ей или не сын? Пусть подскажет…

Глава 10
Лунная ночь

Густые хлопья тумана деловито ползли мимо меня к деревьям, словно торопились собирать поспевший урожай, и в этой спешке так и не успели накрыть меня с головой. Я спокойно смотрел на звездное небо, на костры погибших охотников, пылающие высоко надо мной. Интересно, какое место они отвели бы мне? Пожалуй, мне положен блат. Сын Луны, как-никак.
Ночное светило отливало молчаливым желтоватым холодом. Ночь полнолуния. Как раз после такой ночи я и оказался в этом мире. И Тхеу приняла меня за посланца владычицы ночи… Моя королева… Верно я тогда подметил — пришельцу в неведомом мире положена сперва принцесса, а потом трон. Похоже, кусочек королевства мне все-таки достанется… Только вот королеву свою я потерял.
Была бы она сейчас рядом со мной… Мы были бы вместе, вместе удивлялись бы зигзагам судьбы, встречаясь на торжественных вечерах с соправителями — теми самыми охотниками, от которых она когда-то пряталась.
Но ее уже не будет рядом со мной. Никогда… Почему? Почему те, кто нам дорог уходят так навечно, так безвозвратно? Почему я потерял Тхеу, которая доверилась мне, увидев первый раз в жизни? Почему Ирена потеряла Чапу, певшего ей вечерами песни любви этого странного мира? Почему должны будут уйти из жизни те, кто через пару дней решится защищать своих детей и любимых в Небесном Городе? Почему? Почему людей нельзя вернуть, как шахматные фигурки на доску и исправить свои невероятно глупые ошибки? Почему жизнь нельзя перезагрузить как компьютер и начать все снова? За любую, самую маленькую оплошность надо платить полную цену… Откуда такая несправедливость в этом мире? Неужели мне совсем нельзя ошибаться?
А что мне делать сегодня, сейчас? Вдруг я опять ошибусь? Что скажешь, Луна, родительница моя из этого мира? Молчишь… За все должен отвечать я сам…
Хотя нет. За мое решение придется отвечать жизнями тем, кто сейчас спокойно спит в Небесном Городе. И этих жизней не удастся вернуть никому и никогда. Как никто и никогда не сможет вернуть Тхеу…
Осторожно, стараясь не разбудить посапывающих Чегая и Ирену, я снял рапсаны, скинул рапсодию, опоясал голое тело ольхоном и вошел в воду.
В белой пелене было не видно даже кончика собственного носа, но сквозь зубы просачивался путеводный запах едкого пота недавно проплывших здесь мужчин. Эта вонючая «нить Ариадны» вывела меня на противоположный берег, переманила через пару угловатых валунов и закончилась в небольшой расселине.
Утомленные охотники спали совершенно открытые и беззащитные, доверившие себя судьбе и не ожидающие от нее никаких подлостей. Но я точно знал, что через несколько дней они принесут смерть и горе многим и многим людям.
Рукоять ольхона послушно легла в ладонь.
Малх причмокнул во сне и повернулся на спину.
Черт возьми! Но ведь мы шли с ним бок о бок не один день, выручали друг друга, делились всем, что было! Почему я должен его убивать?
Может, он будет хорошим правителем? Ведь это умный мужик! Толковый, решительный. Может, я наоборот должен ему помочь? Может, тогда при захвате города никто не решиться сопротивляться и крови не прольется?!
Я понял, что начинаю лгать самому себе и в отчаянии вскинул лицо к небу. Господи боже, я не хочу его убивать! Я не хочу снова ошибиться! Почему я?!
И кто, если не я?..
Перед глазами всплыло его спокойное, даже ласковое лицо, резкий шаг в сторону, и Чапа, падающий с перерезанным горлом.
«Так было нужно»…
И этот человек будет владеть чужими жизнями?!
Рука вскинулась к небу и резко опустилась. Сытно чмокнул под тяжелым клинком череп и Малх перестал дышать.
— А-а-а-а!!!
Я круто развернулся, взмахивая окровавленным лезвием, и голова Ривьена, никогда не умевшего ничего, кроме как кричать, легко отделилась от тела, откатилась в сторону и в последнем усилии изумленно открыла глаза.
А Кюг уже успел вскочить на ноги и схватить копье.
— Я с самого начала чувствовал, что мне придется тебя убить, — растянул он свои губы в подобие улыбки, — с самого начала.
— Сейчас ты умрешь Кюг, — ответил я. — Вспомни Тхеу, вспомни ее.
— Эта та старая тетка, с которой ты валялся внизу? Помню. Задница у нее была смачная, жаркая…
Я взревел от ярости, кинулся вперед и тут же левое ухо разорвало страшной резью! Удар древком откинул меня на камни, от боли потекли слезы из глаз.
— Вот видишь, малыш, как все быстро кончилось, — игриво сообщил охотник, неторопливо приближаясь. Он, похоже, считал, что я остался тем мальчишкой, который, обливаясь слезами, сдался после первой царапины. — А теперь давай посмотрим, какого цвета у тебя кишки.
Он с демонстративной неторопливостью ткнул острием копья мне в живот. Я без малейшего труда отвел удар в сторону, наклонился и скусил наконечник. Охотник отскочил назад и изумленно уставился на оставшуюся, в руках деревяшку.
— Ты забыл, с кем имеешь дело, Кюг.
— Да я тебя голыми руками задушу! — он откинул в сторону древко. — Иди сюда!
— Вспомни Тхеу, Кюг. Вспомни ее. Вспомни перед смертью.
— А-а, это та… — Я бросился на него. Охотник перехватил направленный в живот удар, легко вывернул из моих пальцев ольхон, наклонился к самому уху и прошептал: — Ты будешь умирать очень долго и больно…
Этот бугай уже опять забыл, с кем имеет дело.
Я не стал отвечать. Я просто повернул голову и сжал зубы на его шее…

* * *

Когда ребята проснулись от жарких солнечных лучей, я сидел на том же месте и в той же позе, что и вечером. Но мое опухшее ухо, беззубую пасть и синяк на челюсти было трудно не заметить.
— Может, пойдем сегодня в город? — спросил Чегай, старательно глядя в сторону.
Интересно, он что, смутить меня боится? Да, я только что убил трех человек. И правильно сделал. Правильно ли? Имел ли я право забрать их жизнь?
— Чегай, почему ты хотел драться с охотниками?
— Я? — замялся он от неожиданного вопроса.
— Да.
— Ну, потому, что они бандиты. Потому, что в Небесном Городе они принесли бы много бед. Может, они стали бы убивать… — и он внезапно закричал. — Потому, что они убийцы! Убийцы! Потому, что выжить могли бы только мы или они! Потому, что нельзя жить рядом с такими!
— А ты хочешь, чтобы у вас в городе бегал зверь?
— Что? — запнулся он.
— Ты хочешь, чтобы у вас в городе бегал зверь? Дракон? — я отвернулся к озеру и спокойно закончил. — Я не пойду с вами в Небесный Город.
— Что? — выдохнула Ирена. — Как это?
— Уходите. Я остаюсь.
— Подожди, Лунный Дракон, ты ведь не зверь! Твоя воля победила! Ты не дикий, ты не опасен!
— А если я зазеваюсь? Забуду вовремя поесть? Не смогу поймать дичь? — мой голос окреп и словно зажил своей жизнью. — Пусть всего один раз, пусть не скоро. Ты хочешь, чтобы через месяц, год, или через пять лет я сожрал твою жену или твоего ребенка?! Хочешь?! Убирайтесь отсюда. Я остаюсь.
На этот раз они промолчали. А потом послышались удаляющиеся шаги.
Я остался один.
Почему? Потому, что, я убил трех человек. Убил, добиваясь покоя для жителей Небесного Города. Но смогут ли они спокойно жить рядом с драконом? Только что я убил трех человек… Таких же людей, как и я сам. Имею ли я право относиться к себе иначе, чем к ним?.. И если их нельзя пускать в город, то и мне…
Вот уж не ожидал, что мой путь окончится так. Никак не ожидал. Но чувствую — путь мой в этом мире закончен. И прошел я его не зря. Кажется, мне удалось понять, как не совершать ошибок в своей жизни… Надо просто предъявлять к себе те же требования, какие предъявляешь к другим. Требовать от себя того же, что и от других людей. И судить о себе так же, как и о других. И именно поэтому я остался здесь в одиночестве. Дракон-одиночка. Мне не место среди людей. Я навеки назначен судьбою в изгои и отшельники. Мой путь окончен.
Все.

Часть 3
Охота на добровольцев

Глава 1
Ира, Ирочка, Иришка

Не дожидаясь, пока Гриша Капелевич в очередной раз завалится ко мне с неизменной бутылкой водки, я запер гараж, сделал на прощание ручкой вахтерше тете Клаве, обряженной в модную ныне пятнистую форму, и побежал на метро.
Зима уже уверенно вступила в свои права — несмотря на довольно раннее время город укутывала ночная тьма, ветви деревьев в садике вокруг ТЮЗа искрились густым инеем, а под деревьями лежали высокие сугробы, истоптанные вездесущими детишками.
Иногда у меня появлялась совершенно мальчишеское желание забраться вместе с ними на одну из этих белых гор, прокатиться по ледяной дорожке, поиграть в снежки…
Почему ныне это занятие считается неприличным для взрослых дяденек?
Предки ведь наши подобным баловством не брезговали. И даже живописали по этому поводу красочные полотна. «Штурм снежной крепости». Это вам не «Стахановцы изучают последние постановления партии». Правда, на тот момент желания штурмовать снежную крепость у меня совсем не возникало. Скорее наоборот — страшно хотелось спать.
В ларьке у Витебского вокзала я купил кисточку бананов (на ужин и на завтрак хватит), лениво облаял кришнаита, пытавшегося всучить каждому встречному-поперечному по «Бхагаватгите» (перевод с английского), и нырнул под землю.
Правый эскалатор стоял на профилактике — на спуск работал средний. Именно это и сыграло свою роковую роль: люди, медленно двигающиеся наверх, находились буквально на расстоянии вытянутой руки. Взгляд лениво, не останавливаясь, скользил по усталым лицам и вдруг…
— Ирена!!!
И еще до того; как мозги опознали во встречной девушке очаровательную заречанку из параллельного мира, ноги оттолкнулись от ступенек, я вспрыгнул на поручень, оперся о бронзовую крышку осветительного фонаря и соскочил на встречный эскалатор.
— Ты чего, псих?! — вякнула тетка в коричневом дутом пальто. Спорить я с ней не стал, просто пробежался вверх по ступеням и опустил руку заречанке на плечо.
— Ирена! Привет.
— Здравствуйте… — удивленно ответила девушка. — А откуда вы меня знаете?
— Как откуда? — удивился в свою очередь и я, а уж потом осознал, что нахожусь отнюдь не на дороге к Небесному Городу, и девушка передо мной никак не может быть той, с которой мы так долго находились вместе. — Но ведь ты Ирена?
— Вообще-то, меня зовут Ира… — почему-то не очень уверенно ответила она.
— Ира. Ирочка. Иришка… какое чудесное имя… — хорошо хоть, она не видела, как я по перилам скачу. А то ведь совсем бы разговаривать не стала. Глупо. Откуда может взяться Ирена в этом мире? А эскалатор неторопливо полз вверх, и там, у схода со ступеней я увидел терпеливо поджидающего добычу милиционера. Понять, кого он ждет — семи пядей во лбу не требовалось. — Ну все, Иришка. Пятнадцать суток мне обеспеченно.
— За что?
— Слушай, Ирочка, — зачастил я, наблюдая за неуклонным надвижением стража правопорядка, — я искал тебя всю жизнь, именно тебя и никого больше. Будет глупо, если мы потеряем друг друга. Позвони мне. Сто двадцать два, пятнадцать, тридцать шесть. Сто двадцать два, пятнадцать, тридцать шесть. Сто двадцать два, пятнадцать, тридцать шесть. Игорь. Я тебя очень прошу, позвони.
Ступени закончили подъем, скинув нас на пол вестибюля. Милиционер шагнул ко мне.
— Добрый вечер, сержант, — поздоровался я.
— Привет, — ответил он и крепко сжал мое плечо. — Пошли?
— Пошли, — согласился я, повернулся к девушке и еще раз попросил. — Обязательно позвони.
Сержант привел меня в конурку, громко именуемую «комнатой охраны порядка», посадил на хлипкий стул.
— А ну, дыхни!
Я дыхнул. Милиционер скривился.
— Вроде трезвый… Документы есть?
— Права устроят? — я достал «корочки» и на всякий случай добавил. — Я тут рядом работаю, на Звенигородской. В одиннадцатом интернате.
— Чего ж ты скачешь по перилам, как горный козел?
— Ты же видел эту девчонку, сержант. Я просто обязан был с нею познакомиться!
— Это ты кувыркался туда-сюда только для того, чтобы познакомиться с этой девицей? — милиционер прищурил левый глаз.
— Но какие у нее были волосы, сержант…
— Вот составлю сейчас на тебя протокол, будешь знать.
— А какие у нее глаза…
— Хоть познакомился? — не выдержав, улыбнулся сержант.
— Обещала позвонить.
— И когда?
В ответ я только тяжело вздохнул.
— Ладно, — сержант протянул мне документы. — Чеши давай отсюда. И не дай бог еще хоть раз попадешься мне на глаза!..
Дома я сварил себе чашечку крепкого кофе (от кофе у меня всегда сон намного крепче), перекусил двумя бананами и сунулся в большую комнату пообщаться с «одноглазым другом». Однако мамочка, оказывается, пребывала дома и смотрела Уимблдонский турнир. Какой только пакости нынче по телеку не показывают! Нет чтобы трансляцию с гонок грузовиков устроить! Осталось только чмокнуть родительницу в щеку, съесть еще один банан и завалиться спать.
Вот в этот миг и зазвонил телефон.
— Алло… — услышал я нежный женский голос, и всю сонливость как ветром сдуло.
— Ирена?!
— Это вы, Игорь? — в голосе послышалась усмешка. — Разве вас не упекли на пятнадцать суток?
— Свободных мест не оказалось, — я сел на диване и включил свет. — Это очень хорошо, что вы позвонили.
— Игорь, а вы можете ответить мне на один вопрос? Только честно.
— Конечно. Я всегда отвечаю честно…
Почти всегда.
— Почему вы назвали меня в метро «Иреной»?
— Почему назвал «Иреной»? — я почесал лоб и попытался ответить как можно честнее, — Мне показалось, что это ваше настоящее имя. Как-то не пришло в голову, что таких имен не существует в природе. А почему это вас так заинтересовало?
— Потому, что мои мама и папа звали меня именно так…
По этой фразе я почувствовал, что ее родителей уже нет в живых, и снова вспомнил Ирену. Там, на горе, ее отца и мать порвали шери… По коже заструился холодок предчувствия, а губы произнесли невинный вроде бы вопрос.
— Ира, а у вас нет на плече трех родинок в форме треугольника?
— Есть… — удивленно ответила она.
— А шрама на коленке?
— Откуда вы знаете?
— А родинки на левой груди?
— Откуда вы все это знаете? — в голосе зазвучало возмущение. — Вы что, подглядываете за мной? Да?!
— Нет. Но только боюсь, вы мне не поверите.
— Чему?
— Вот уже почти месяц я вас каждую ночь во сне вижу.
— Во сне?.. — она примолкла. Вполне естественное изумление. — И что еще вы видели во сне?..
— Во сне у вас был дед, — рассмеялся я, попытавшись разрядить обстановку, — которого звали Закидон.
— Алло! Ира! Вы куда пропали?.. Уж не хотите ли вы сказать, что вашего деда действительно зовут Закидоном?!
— Моего дедушку зовут Захаром Андреевичем. Он очень давно занимается альпинизмом. И его друзья очень часто называют его именно Закидоном. Характер, говорят, нервный.
— Тогда я скажу то, чего не может быть совершенно точно: в моих снах вы любите запеченных в костре сусликов.
— Сусликов не пробовала. Но когда меня брали на охоту, то угощали запеченной в углях уткой. Горячая, на свежем воздухе, ароматная, с дымком. Пальчики оближешь.
— Ирина, а может мы тогда прокатимся за город в эту субботу? Утка, санки, транспорт и погода с меня. Согласие — с вас.
— Послушайте, Игорь, а чем мы занимались в ваших снах, если вы знаете про все родинки на моем теле?
— Ничем. Просто гуляли.
— И после этого вы знаете про родинку на левой груди…
— Мы загорали на берегу горного озера.
— Голышом, что ли?
— Ира, поехали в субботу за город, и я расскажу вам про все свои сны.
— Так как насчет родинки? — гнула свое девушка.
— Ну, может человек загорать голышом хотя бы во сне!
В трубке послышался смех.
— Так вы поедете?
— Ну, я не знаю. У меня на субботу могут появиться другие планы.
— Ирочка, — очень ласково сказал я, — в своем следующем сне я укушу вас за ухо.
— А уши у меня там, во сне, проколоты?
— По-моему, нет.
— Жалко…
— Ира, у вас может возникнуть еще огромное количество вопросов, а мне очень хочется снова увидеть ваши глаза, ваши волосы…
— И родинки…
— …и услышать ваш голос. Я приглашаю вас в эту субботу за город. Вы согласны?
— Я очень люблю спать. Ну когда еще можно поспать, как не в выходные дни?
Скрипнула дверь, в комнату заглянула мама.
— Это ты, что ли, уже час на телефоне висишь? Мне, между прочим, тоже поговорить нужно.
— Сейчас мам, уже заканчиваю, — и я снова поднес трубку к уху. — Извини, Ирена, маме телефон нужен… Так где мы встречаемся?..

* * *

С точки зрения буквы закона субботняя поездка на казенном «Рафе» была, конечно, административным нарушением, но совесть меня отнюдь не мучила — вложил я в эту машину куда больше сил и средств, нежели наш екатерининский дом престарелых за все двести лет своего существования.
Ирена ждала меня на выходе из станции метро. Оделась она для поездки за город не в туфельки и платьице, что у женщин бывает, а в ярко-красную болоньевую куртку и в зеленые, опять же непромокаемые, штаны. Костюм попугайский, но практичный: и теплый, и хорошо заметный, если искать придется — не дай бог понадобится. Завершали наряд синяя вязанная шапочка и высокие лыжные ботинки. Похоже, девушка была опытной путешественницей. Вот только лыжи у нее оказались городские — узкие досочки с загнутыми носками для пробежек по накатанной лыжне.
— Привет, — сказал я, откровенно любуясь ее мягкой, неброской красотой. — Давно ждете?
— Нет, — девушка слегка смутилась и попыталась поправить убранные под шапку волосы. — Просто электричка скоро уходит, вот я и решила прийти пораньше. Мы на нее еще успеем.
— Зачем нам электричка? — пожал я плечами. — Своим ходом доедем… Пошли, моя машина перед платформами стоит.
— Так у вас есть машина? — она удивилась так, что даже обидно стало. Почему это у меня не может быть машины?
— Ну… как сказать… Колеса есть. Понимаете, маленькие люди ездят на маленьких машинах, «жигулях» там, «волгах» всяких, а большие люди — в больших машинах: автобусах, или хотя бы микроавтобусах. Мы — люди приличные, а потому моя машина рассчитана точно на нас.

* * *

Говорят, в правилах дорожного движения от пятидесятого года запрещалось возить женщин на переднем сидении. Потому, что когда рядом с водителем сидит красивая женщина, то он будет смотреть куда угодно, но только не на дорогу. Мудрая мысль. Если б я дорогу на Вырицу не помнил наизусть, то наверняка бы посшибал все придорожные столбы.
В деревне Борисово мы в свое время снимали дачу, и я неплохо знаю ее окрестности. Песчаный карьер за березовой рощицей по выходным не работал никогда, а дорога к нему вела вполне приличная. Я развернулся перед вагончиком мастера, заботливо опутанном толстенными цепями, и заглушил двигатель.
— Приехали. Дальше можно пробиться только на лыжах.
— И где это мы?
— Южный филиал Кавголово. — я извлек из багажника самодельные санки, сколоченные из пары широких детских лыж и двух старых табуретов, пристегнул на них рюкзак с предметами первой необходимости и зацепил лямку за ремень. — Имеет среди местных жителей кличку «Тибет». В зимнее время посещается только особо посвященными. В летнее — еще реже. Пошли?
День, как по заказу, сиял, словно новогодняя открытка: на небе ни облачка, солнце в зените, серебряный иней на кустах дюймовой толщины, прямо сугробы в миниатюре. Легкий морозец, и ни дуновения ветерка. Сосновый бор словно спал в звенящей тишине, каждый скрип снега под лыжами разлетался на весь лес и возвращался шепотливым эхом. От недалекого куста повеяло запахом тепла и настороженного страха.
— Тихо… — я остановился, зачерпнул горсть белых искр и слепил снежок. — Смотри…
Снежок зарылся точно в корни кустарника, оттуда взвилась белая ракета и, словно шарик пинг-понга, шустро заскакала между деревьев.
— Заяц! — восторженно охнула Ира. — Как настоящий!
— Он и есть настоящий, — обиделся я, — Русак по национальности.
— А волки у вас тут есть?
— Нет. Они медведей боятся.
— А медведя ты можешь так же, снежком?
— Ну уж нет, — отверг я коварную провокацию. — Он спросонок не в ту сторону заскакать может.
— Слушай, как тут здорово! Я уже два года зимой в лесу не бывала.
— Это еще что, — она сама не заметила, как перешла на «ты», чему я мысленно искренне обрадовался. — Сейчас на Тибет поднимемся. Вот там действительно красота.
Надо сказать, что «Тибет» красив только зимой. Сосновый бор обрывается на вершине холма, и поросший редкими кустами склон довольно круто уходит вниз, плавно перетекая в большую поляну, окруженную низким рябинником. Создается непередаваемое ощущение домашнего уюта прямо в чаще леса, отрешенности от прочего мира. А летом… Летом — это просто чавкающее болотце с густыми роями комаров.
— Ух ты, — присвистнула девушка. — Чур я первая!
— Не стоит, — осадил ее я, — у меня тут уже пять пар лыж сломано. Возьми лучше санки.
— На санках неинтересно, — гордо хмыкнула Ира. — Детские забавы!
— Да? Спорю на коробку «Ассорти», что ты не попадешь на санках вон в тот куст шиповника внизу склона.
— Очень надо царапаться!
— А ты не в сам куст, ты рядом с ним проедь. Хотя бы в паре метров.
— Запросто! — Пока я отстегивал рюкзак, она скинула лыжи, воткнула их в снег и уселась на сани. — Смотри!
Надо сказать, что прокатиться на санках по склону Тибета было не так просто, как кажется на первый взгляд. Конечно, до трассы для фристайла ему далеко, но мелкие холмики имелись в огромном количестве, и каждый из них норовил изменить направление движения самым непостижимым образом.
При первой попытке Ира доехала до первого такого холмика, где ее развернуло под прямым углом, на чем поездка и закончилась. В следующей раз ее развернуло на том же месте в другую сторону, и только с третьей попытки сани проскочили злосчастное место, хорошо разогнались, достигнув середины склона, подпрыгнули на очередной кочке… Взметнулся сверкающий белый султан, и из него послышался возмущенный девичий крик:
— У тебя санки неправильные!!!
— Ну да? — я помог ей выбраться наверх, уселся на сани. — Смотри!
Проскочив между двух мелких кочек, я разогнался до свиста в ушах, взлетел на холмик по правую сторону склона, в верхней точке, когда меня слегка подкинуло вверх, дернул под собой сани, поворачивая их левее, с шиком подкатил под самый куст и небрежно почесал веточкой кончик носа.
— Знаю, знаю как надо! — замахала сверху руками девушка.
На этот раз она с визгом лихо пронеслась вниз по всему склону и домчалась но середины поляны, но — метрах в десяти от заветного куста.
Я сходил до рябиновых зарослей, нарубил сухостоя и сложил костерок под камнем на вершине холма, дал Ирене время покататься, потом предложил:
— Давай, покажу как надо?
Девушка хмыкнула, вскинув подбородок, покосилась свысока в мою сторону и, наконец, милостиво кивнула. Я усадил ее перед собой, оттолкнулся, промчался, вздымая снежный шлейф, до холма, в верхней мертвой точке дернул сани влево… О, нечистый дух Тибета! Сани, конечно, въехали точнешенько в куст, а вот Ирина свалилась с саней и скатилась по склону холмика на сторону. В свое оправдание могу сказать только то, что сам я скатился по другую сторону.
— Ты специально, специально! — закричала она и ловко влепила снежок мне в плечо. Потом еще один, и еще… Через пару минут уворачиваться надоело, я произвел энергичный ответный обстрел и перешел в атаку. Но в тот самый миг, когда оставалось сделать последний шаг, и можно было зарывать взбалмошную девчонку в сугроб, с ее головы слетела шапка, и иссиня-черные волосы хлынули на плечи… На меня словно дохнуло жаром раскаленное солнце долины драконов… и я тяжело осел в снег, ошалело глядя на смеющуюся рядом заречанку.
— Так тебе и надо! — тряхнула она волосами и убежала за санками. А я, очумевший от непереваримого клубления чувств, опять пошел за хворостом. А когда вернулся, девушка тихонько хлюпала носом под мерзлым кустом шиповника.
— Что случилось? Ушиблась?
— Не-а, — шмыгнула она. — Я на лыжах хотела прокатиться…
Загнутый кончик одной из лыж валялся под кустом, белея ровными волокнами на месте слома.
— Ну вот… — я сунул его под мышку, — Теперь придется покупать еще одну пару и снова возвращаться сюда.
— Зачем? — вскинула она удивленные глаза.
— Ты их тоже сломаешь, и можно будет сделать еще одни санки.
— А если не сломаю? — невольно улыбнулась она.
— Сломаешь, — утешил я ее, — здесь все ломают.
— Да?
— Да. Пойдем, — наверху, у санок, я достал из рюкзака бутылку кагора и налил ей вина в пластмассовый стаканчик. — На, выпей. Согреешься, пока костер разгорится.
Она выпила и брезгливо поморщилась.
— Фу, какая холодная.
— Считай, что это микстура. От простуды. — Я немного добавил. — Вот, выпей еще.
— А сам чего не пьешь?
— Я за рулем.
— Ну, немного-то можно…
— За рулем немного не бывает.
— Ты хочешь меня напоить… — угрюмо подвела итог девушка и осушила стакан.
— Ладно, больше не дам.
— Жмот, — немедленно отреагировала Ирина и поставила стаканчик рядом с рюкзаком.
— Так получилось, — пожал я плечами, плотно набил котелок снегом, повесил над костром и присел на сани. Огонь постепенно разгорался. Самое время сунуть в пламя завернутого в фольгу цыпленка.
— Это утка? — с интересом спросила девушка.
— Ага. Только сухопутная.
— Понятно… А тепло как стало… — она по-хозяйски взяла меня под руку, притянула к себе, положила голову на плечо и закрыла глаза.
Странно. Такая милая девчонка. Почему же я даже не смотрел на нее все то время, что мы карабкались по горам? Хотя, конечно — то ведь был сон. Просто сон.
Вскоре вода в котелке начала бурлить, а сквозь фольгу пробиваться аппетитный парок. Ирена повела носом, дрогнула, закрутила головой и, наконец, открыла глаза.
— Ну как, леди, вы готовы к принятию пищи?
— Всегда готова! — по-пионерски откликнулась она, подобрала ветку, выудила цыпленка из огня и ловко перекинула на сани между нами — запах-то какой! Ну, приступим?
— Я не хочу. Ешь.
— Как это не хочешь? — недоуменно переспросила она.
— Я… я не люблю есть.
— Странный ты парень, Игорь… Не куришь, не пьешь, не ешь… Ты вообще живой?
— Все может быть, — пожал я плечами. Она некоторое время колебалась, то глядя на меня, то принюхиваясь к курятинке и потребовала:
— Тогда отвернись и не заглядывай мне в рот!
— Я не заглядываю. Просто ты очень красивая. На тебя приятно смотреть… Ладно, я отойду.
— Нет! — немедленно запретила девушка. — Мне без тебя страшно.
— Тогда я заварю себе чаю. Это тебя не смутит?
На такой компромисс Ирена согласилась и мы с чувством отобедали. Она — цыпленком, я — чаем без сахара. Тем временем начинало смеркаться — зимний день короток. Пришлось сразу после еды забрасывать костер и возвращаться к машине. Иру, за неимением лыж, я посадил на сани, и вскоре она заявила, что ломать лыжи на Тибете ей нравится.

* * *

— Ирена, — осторожно спросил я, когда мы въехали в город, — ты не будешь против, если я заброшу домой свои шмотки?
— Какие еще шмотки?
— Санки, рюкзак, лыжи. Я здесь рядом живу, у «Московской».
— Ага, ясно. Потом пригласишь на чашечку кофе, потом окажется, что дома никого нет.
— Ира, я не виноват, что у меня мамочка каждые выходные играет в теннис.
— Ну вот, что я говорила!
— Посидишь в машине. Я быстро.
— Так ведь не унесешь все, — тяжко вздохнула девушка. — Ладно, помогу.
Перетрудиться ей, правда, не пришлось. Я взял лыжи и санки, а ей досталось закинуть за плечо опустевший рюкзачок. Пока я распихивал на балконе инвентарь для зимнего отдыха, Ирина осторожно сунула свой бледный носик в каждую дверь по очереди, и сделала надлежащие выводы.
— Вот твоя комната! Натуральная холостяцкая берлога. Когда последний раз пыль вытирал?
— Перед сном.
— Ты еще и не спишь никогда?
— С чего ты взяла?
— Так ведь явно ни разу в жизни пыль не вытирал!
Я отодвинул ее в сторону и заглянул в свою комнату. На столе действительно лежал солидный слой пыли. Но ведь я убирал перед выходными! Или это было на прошлой неделе?
— Так, — прошла она в кухню. — Значит, в гости ты меня все-таки заманил. Теперь по стандартному плану должен предложить бокал вина. Я правильно излагаю дальнейший ход событий?
— Ты хочешь вина?
— А ты выпьешь?
— Я за рулем.
— Ну, чуть-чуть… — она показала пальцами нечто незаметное.
— За рулем нельзя.
— Игорь, а ты случайно не алкоголик?
— Что-о?! — я так опешил, что даже не обиделся.
— Говорят, если алкоголик сделает хоть глоток, то или в запой ударится, или умрет. Если подшился, естественно.
— Вот значит как? — вот тут я действительно разозлился. — А ну-ка, постой.
Я заглянул в свою комнату, взял под столом одну из банок водки, оставшихся от «путешествий» в мир горных приключений, принес в кухню, открыл, плеснул грамм по сто в две чашки, одну протянул Ирене.
— Выпей.
Она с опаской посмотрела на меня, потом взяла чашку, сделала пару глотков и тут же, выпучив глаза, кинулась к крану с холодной водой.
— Итак, леди, что это было?
— В-во-одка… — выдохнула она.
— Правильно. Теперь смотрите, — и я неторопливо выпил все до последней капли…

* * *

Туман клубился над зеркалом озера, медленно тая под лучами утреннего солнца… Сколько же дней провел я здесь в одиночестве? День? Два? Месяц? Мой путь окончен… Почему же я снова оказался здесь? Неужели только из-за того, что маленькая бестия вывела меня из себя и заставила выпить стопарь водки? Зачем я здесь? Ведь мой путь окончен? Или он бесконечен?..
Туман растаял до последней нитки, утреннее тепло нежно обнимало тело, ласковыми касаниями забиралось под рапсодию, дышало на волосы. Голова невольно повернулась в сторону Небесного Города. Разноцветные стяги трепетали на шпилях, закинутых высоко в небо.
Как же так получилось, что я прошел рядом с Иреной половину этого мира, но так ни разу и не поговорил толком, не пошутил с ней, просто не посидел рядом? Как они там? Ирена, Чегай. Герои, прошедшие дорогой настоящих мужчин. Может, они уже муж с женой? После совместных переживаний это бывает… Навестить бы их… Они ведь так близко, совсем рядом…
Я еще только домысливал это желание, а ноги уже понесли меня через сад, быстрее и быстрее, почти бегом, пока за кронами не стала просвечивать красная стена, окружающая Небесный Город. И тогда шаги стали замедляться. Я постепенно приходил в себя от внезапного наваждения. И когда прямо передо мной выросли огромные, позеленевшие от времени бронзовые ворота, мысли уже пришли в порядок.
Да, разумеется, очень хочется увидеть Ирену. Особенно после того, что произошло в том, другом мире. Хочется… Но нельзя. Потому, что там люди. А я — дракон.
Мне удалось взять себя в руки. Я не вошел в ворота. Но и уйти не смог… Стоял, как истукан, и жег взглядом бронзовые створки, разделившие меня и мир людей…

* * *

— Вот так… — повторил я, еще не в полной мере сознавая, что передо мной уже не ворота, а милая хрупкая девушка с бесовским характером. — Вот так… Ну, так умер я, или ушел в запой?
— Ничего… — девушка взяла чашку из моих рук, понюхала и поставила на стол.
— Вот именно. А теперь раздевайся.
— В каком смысле? — вспыхнула она.
— В прямом. Теперь, до завтрашнего утра, я уже никуда не поеду.
Как истинный джентльмен, я подошел ей помочь — неторопливо расстегнул на ней куртку, стал снимать с ее плеч… наши губы оказались совсем рядом… а потом сомкнулись… Крыша съехала окончательно и бесповоротно, и я стал покрывать поцелуями ее лицо, шею, волосы, а она смешно трепыхалась, пытаясь вытряхнуть руки из рукавов куртки и тихонько смеялась.
Наконец куртка упала на пол. И тут эта маленькая бестия взяла мое лицо в ладони, заглянула в глаза своими невинными голубенькими глазками и спросила:
— Неужели тебе хочется меня целовать? Ведь я же целый день вела себя как настоящая ведьма…
И я ничего не мог ответить — потому, что она действительно была настоящей ведьмой, и она околдовала меня, опьяняла руками, губами, плечами…
— Перестань немедленно! — оттолкнулась она. — Я же вся потная! Лучше пусти, я душ приму. У тебя полотенце есть? И не вздумай подглядывать в ванную!
Вот ведь нечистая сила!
Пока она плескалась, я выпил чашечку кофе и переоделся. Внезапно квартиру потряс вопль радости: Ирена выскочила из ванной, мокрая и босая. Завернувшись в полотенце и придерживая его на груди левой рукой, указательным пальцем правой она стала тыкать меня в грудь.
— Ты меня совсем запутал! Я ведь до дома и на метро могу доехать!
— Зимой?! С мокрой головой?! Да ты с ума сошла!
— Постой… — растерянно отступила девушка. — Так ты хочешь сказать, что мне придется остаться у тебя до утра?..
Я промолчал. Она склонила набок голову и хитро прищурилась.
— Ты это специально сделал, да?
— Да ничего подобного!
— Может, ты думаешь, что это я все так специально подстроила? — уже тише спросила она.
— Да конечно же, нет, — искренне ответил я.
— Ну и дурак, — столь же искренне заявила она, закинула обе руки мне за голову и жадно притянула к себе.
Хотите верьте, хотите нет, но она оказалась девственницей. Да я и сам в это никак не могу поверить после всего произошедшего. А тогда… млею в постели, наполненный блаженной усталостью и счастливый, а Ирочка положила голову мне на грудь, закрыла глаза, поглаживает ладонью мои плечи и говорит:
— Я сразу загадала… Будет, думаю, лапать — в жизни больше не позвоню… А если будет делать для меня все… Как хорошо, что я тебя встретила, Лунный Дракон.
— Что-о?! — меня аж подкинуло на диване. — Как ты меня назвала?!
— Лунный Дракон… — приподняла голову она. — Выскочило как-то. А что?
— Ничего… Но в моем сне… Я говорил тебе про него… В моем сне меня звали Лунный Дракон…
— Вот так я и подумала, — Ирена снова положила голову мне на грудь. — Значит, ты и есть моя судьба.

* * *

И тогда я шагнул вперед и толкнул тяжелые створки ворот Небесного Города.

Глава 2
Небесный Город Повелителя вселенной

Врата поддались и медленно раздвинулись с тяжелым старческим стоном. Еще пару минут поколебавшись перед неширокой щелью между толстыми зелеными створками, я положил ладонь на рукоять ольхона — чисто рефлекторно, без всякой задней мысли — и шагнул вперед.
Чегай стоял посреди улицы метрах в пяти от ворот, прямой, как стелла, с гордо вскинутой головой и горящими глазами — алые шерстяные браслеты на запястьях, новенькая рапсодия, рукоять и ножны ольхона украшены золотой чеканкой; ноги широко расставлены, руки закинуты за спину — просто памятник, а не человек! Похоже, пока я маялся сомнениями перед воротами, кто-то успел настучать об этом семейству Че.
— Приветствую тебя в Небесном Городе, Лунный Дракон! — вкинул Чегай правую руку, и добавил для десятка зевак, торчащих по сторонам. — Этот человек является гостем в доме рода Че и находится под его защитой! Идем, Лунный Дракон.
Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал по улице. Величественно, неторопливо-прямо как цапля по болоту. Пришлось топать за ним.
Город Повелителя Вселенной стоит прямо на темном камне горы. Улицы, отполированные ногами прохожих до зеркального блеска и шероховатые стены — сложены из бордового гранита. Из-за стен во многих местах свешиваются тяжелые зеленые ветви деревьев, но как ни странно, плоды на них болтаются мелкие и неаппетитные. Дички. Прохожие попадаются редко, и все как один шарахаются в сторону, смотря на меня, как на дрессированного медведя: вроде и безопасен, но вдруг кинется? В общем, узнают все — человеком я оказался известным. Вот только радости от этого пока не ощутил.
После пятиминутной прогулки мы остановились перед высокой бронзовой дверью.
— Вот, Лунный Дракон, — внезапно расплылся в улыбке Чегай. — Это и есть дом рода Че. Запомни наш вымпел. Теперь он твой.
Выцветшая от времени тряпка болталась высоко на шпиле над куполом дома и — на мой взгляд — ничем не отличалась от серых клочков ветоши над другими домами. В общем, цвета знамени различить не удалось.
Бронзовая калитка вела в сад — если можно назвать садом участок земли, засаженной дичками. Мы прошли к дому по коридору между двумя каменными барьерами высотою мне по пояс, и именно на такую высоту по ту сторону барьеров была насыпана земля, густо заросшая маголой. Когда-то создателем этого огорода на голой скале пришлось изрядно потрудиться…
— Завтра я соберу гостей в честь твоего прихода, — остановился Чегай перед одной из дверей, выходящей во двор. — А сегодня отдохни после дальнего пути. Это будет твоя комната. Завтра утром я зайду.
— Чегай, а где Ирена?
— Ирена?.. — он замялся. — Понимаешь, Лунный Дракон… За меня отдают замуж Льему из рода Малу… Если в нашем доме будет жить посторонняя женщина… Да еще заречанка… Это может вызвать плохое впечатление.
— Так где она?
— Она на берегу озера живет. У Дороги Просителей. Это в самом конце нашей улицы, сразу за стенами.
— Ну так пойдем, покажешь.
— Да ты что?! Нельзя убегать из дома, оказавшего приют, в первый же день! Потом сходишь. Сегодня отдыхай… — и он довольно решительно подтолкнул меня к двери.
Назвать мою комнатенку «люксом» язык не поворачивался: суровая каменная келья три на два, из мебели — только огромная охапка сена в углу. Украшением являлись две бойницы во внешней стене — за ними сверкало озеро. Кристально прозрачная вода дышала свежестью, весело рябила мелкими волнами, заигрывала чистотой и непорочностью. Глядя на нее, я сразу почувствовал, что нужно принять душ. Но душа не было. Была пряно пахнущая копна давно скошенной травы. Пахнущая терпко, сочно. Я подошел к ней и рухнул носом вниз, провалившись в мягкую массу почти до пола, закрыл глаза, втягивая опьяняющие ароматы… И сознание уплыло от меня до самого утра.

* * *

— Вставай, Лунный Дракон, — довольно бесцеремонно растряс меня Чегай. — Вставай. Мы садимся завтракать.
— А-а? — попытался я собрать расползающиеся спросонок мысли. — Что говоришь?
— Вставай завтракать, Лунный Дракон.
— Какой завтрак, Чегай?! — уселся я в кипе сена и принялся вытряхивать травины из волос. — Ты же прекрасно знаешь, что я не ем нормальной пищи!
— Но я же должен пригласить тебя к столу!
— Пригласил. Молодец. Теперь иди кушать. Не буду же я сидеть за столом и заглядывать вам в рот! Иди, а я пока погуляю.
— Ладно, я тебя потом найду, — он скрылся за дверью.
Поднялся я, честно скажу, с трудом. Ох, и сонное тут сено, глаз после него не раскрыть! У порога стоял кувшин с водой. Не знаю, для питья или для умывания — я вылил его себе на голову. Стало немного легче. Тогда я распахнул дверь и вышел во двор. Сладко потянулся и занялся вытряхиванием набившейся в волосы травы. Солнце уже жарило вовсю, вяло шелестели листья на деревьях, спекшейся кровью темнела тень стены. Небесный Город… Я осторожно огляделся — никого — и совершенно по-обезьяньи зачесал себе под мышками. Там, похоже, тоже застряло колючее сено…
Интересно, успею я найти Ирену, пока они тут брюхо набивают? Должен успеть. Город-то — размером с садик возле ТЮЗа.
— Забыл сказать, Лунный Дракон, — как из-под земли вырос рядом Чегай. — Повелители Вселенной, когда узнали о твоих подвигах, позволили допустить тебя до своих глаз. Я сейчас все покажу. Пока мы едим, ты можешь потренироваться в правильном поведении.
— В каком?
— Как правильно вести себя в доме Властителя Вселенной. Все твои шаги расписаны здесь, на дорожке. Все властители изучают этот ритуал, — не без гордости заявил Чегай. — Вход на дорожку со стороны дома находится там же, где вход в палату Повелителя, а дверь на улицу там, где его трон. Понятно?
Я кивнул.
— Ты делаешь два шага, опускаешься на колени и целуешь пол…
— Что-о?.. — изумился я подобной процедуре.
— Ты делаешь два шага… — терпеливо стал повторять Чегай.
— Ты хочешь сказать, что я, Лунный Дракон, должен опуститься на колени перед какими-то засранцами?
— Ты сошел с ума! — мгновенно сорвался на крик Чегай. — Это Повелители Вселенной! Не каждый властитель удостаивается чести увидеть их хоть раз в жизни!
— Вот и я обойдусь.
— Но ведь это Повелители Вселенной! — уже тише, но с глубоким душевным восторгом повторил Чегай.
— Я не вселенная, а дракон. И ни перед кем не на колени опущусь. — В моих спокойных словах не было никакой позы. Думаю, ни один питерец, окажись на моем месте, преклоняться перед кем бы то ни было не стал.
Не приучены.
— Лунный Дракон, даже властители входя в палату повелителя опускаются на колени…
— Я не властитель, Чегай. И не проситель. В первую очередь — даже не дракон. Я человек. И не привык вставать на колени.
— Но… Но тогда тебя не допустят в палату Повелителя, — растерялся Чегай.
— Помнится, никто туда и не напрашивался, — дойдя до дверей дома, я обернулся к Чегаю и посоветовал: — Ты иди, поешь спокойно. А я пока погуляю.
Только выйдя из дверей дома рода Че, я сообразил, почему постоянно испытываю чувство неуютственности. На моем поясе не было ольхона! Ни ольхона, ни ножен. В первый момент я хотел вернуться и поискать в комнате, но потом махнул рукой — найду, когда вернусь. А пока добегу до Ирены…
Отполированная до блеска улица за пару минут вывела меня ко вторым воротам. С этой стороны Небесного Города никто запирать их не удосуживался, и распахнутые створки срослись с камнем мостовой. Дорога от ворот еще метров пятьдесят тянулась прямо, а затем сворачивала за скалу. Справа от нее вились на утоптанной серой земле чахлые кустики, а по другую сверкало мелкой рябью озеро. У него, на самом берегу, сидела на корточках и полоскала что-то в воде девушка, которую мне нетрудно узнать даже со спины…
— Привет заречанам… — тихонько сказал я.
Девушка встала, поворачиваясь ко мне, начала было поправлять мокрой рукой волосы, но внезапно охнула, узнавая, и кинулась ко мне.
— Дракон! Лунный Дракон! — Ирена обняла меня с совсем не девичьей силой и внезапно расплакалась. — Ты пришел, Лунный Дракон… Ты пришел…
— Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, — выдал я непереводимую для этого мира сентенцию и легонько отодвинул ее от себя. — Ну что ты, Иришка… И вообще, что с тобой?
Она была все в той же изрядно ободранной рапсодии, но с запястий ее исчезли красные шерстяные браслеты, не было красного пояса, пропал куда-то ольхон…
— Что это? — я поднес к глазам белые, еще не успевшие загореть запястья.
— Ничего! — она отдернула руки.
— Какое ничего?! Я что, не вижу? — девушка попыталась вывернуться из моих объятий, но безуспешно. — В чем дело? Говори!
— А ты не знаешь? Право на алые запястья есть только у властителей. Право на ольхон есть только у властителей. Право жить в стенах города есть только у властителей. А я — заречанка. Просительница. Смертная. — Она вырвалась из моих рук, отскочила в сторону и выкрикнула сквозь слезы. — Ты гость, а тоже без ольхона ходишь.
Инстинктивно я опустил руку на пустой пояс и ощутил, как закипает в душе злость. Получается, мой клинок ночью украли?
— Подожди меня здесь, — не очень вежливо бросил я и развернулся к дому Че.
До дома доходить не понадобилось: Чегай бодрой трусцою мчался мне навстречу и заголосил, едва только увидел.
— Лунный Дракон, Лунный Дракон! Повелитель ждет нас…
— Где мой ольхон? — перебил я его.
— А по… не я… А-а… — забормотал он нечто неразборчивое, но наконец справился с буквами: — П-просителям нельзя носить оружие в Небесном Городе…
— Как ты мог, Чегай? — наклонился я к самому его лицу, — Как ты мог украсть оружие своего товарища? Как ты мог отобрать оружие у девушки?
— Смертным нельзя иметь оружие в Небесном Городе… — заладил он одно и тоже.
— Она же осталась одна, Чегай. А если бы ей пришлось защищаться? От кого угодно…
— Если кто-либо из властителей пожелал что-нибудь от нее, то для простой смертной должно быть счастьем…
В следующий миг моя рука сжалась у него на горле. Чегай хрипел, выпучив глаза и судорожно пытался освободиться.
Услышать про подобное, чуть ли не брезгливое отношение даже не ко мне, а к Ирене, девчонке, прошедшей путь настоящего мужчины, сражавшейся рядом со мной, бок о бок, рисковавшей ради меня, потерявшей своего деда, своего любимого, и выстоявшей — и со стороны кого? Кучки горных дикарей, воображающих себя пупами вселенной!
В душе вскипела лютая ненависть.
— Жалко, охотников я перебил. Было бы интересно посмотреть, как вы забираете у них копья. Но теперь уже поздно… — я отпустил его и холодно спросил. — Где мой ольхон?
— У Наместника… — прохрипел Чегай, схватившись за горло.
— Где его найти?
— У тех ворот, через которые ты вошел… По другой улице, первая дверь.
— Хорошо… — интересно, и когда этот мальчишка успел переродиться в самодовольного властителя? Ведь был же нормальный парень… — Чегай, скажи мне: когда я остался один отбиваться от шери… Там, в Горных Садах… Почему ты вернулся?
Парень ответил не сразу. С минуту он пытался найти ответ, а потом просто пожал плечами:
— Не знаю…
Почему-то после этого ответа вся злость к мальчишке улетучилась.
— Это хорошо, что не знаешь… Значит, в тебе еще осталось что-то от человека. Постарайся не растерять. Ты живешь в плохом месте…
— Но… — вкинулся Чегай, однако я остановил его:
— Чегай! Когда государство отнимает у своих людей право на оружие, значит оно боится собственных граждан. Значит, оно преступно, и само сознает свою подлую сущность. Ты живешь в плохом месте, Чегай.
— Властители имеют право на оружие!
— А при чем тут властители? Когда ты возвращался помогать мне в драке с шери, разве ты делил нас на одних и других?
— Ты стал частью меня, Лунный Дракон, — после некоторого колебания ответил мальчишка. — Мне было легче рискнуть собой, чем смириться с твоей гибелью.
— А сегодня ты украл у меня ольхон…
— Это сделал не я, — послышались у Чегая в голосе оправдательные нотки. — Я договаривался о твоей встрече с Повелителями Вселенной.
— Как считаешь, Чегай, — тихонько спросил я его, — а кто дороже мне, вы с Иреной, или какой-то провинциальный повелитель?
— Это Повелитель Вселенной! — обиженно вскинулся потомок древнего рода.
— Может быть, — не стал спорить я, и развел руки, указывая на розовые стены улицу. — Вот только вселенная его маловата стала. Огород у заречан, помнится, куда шире…
— Благородство Повелителя определяется не размером его владений, а величием души!
— Чега-ай, — остановил я его хвалебную оду. — Девушка, которая прошла с тобой бок о бок путь настоящего мужчины, обобрана, выгнана за ворота и обозвана просительницей. Кем? Неким существом, ни разу не покинувшем стены дома? Как ты мог позволить это, Чегай? Меня, рисковавшего жизнью ради вашего покоя, лишают оружие и заставляют целовать пол. Неужели ты думаешь, что я соглашусь на это, Чегай? Неладно что-то с благородством в вашем городе, потомок рода Че, и мне здесь не нравится.
— Повелитель будет зол, когда узнает о твоем отказе… — и до боли в сердце в этих словах зазвучал прежний Чегай. — Он может захотеть покарать тебя.
— Если у него появится такая мысль, скажи, что я буду у Наместника.
— Я передам, — помедлив, кивнул Чегай, и мы разошлись в разные стороны.

* * *

— Ты обязан поклониться и поцеловать порог дома, когда входишь к властителю, смертный! — заорал лысый, как бильярдный шар, и изрядно брюхатый потный мужик, стоило мне открыть двери в сад Наместника. И я снова мгновенно пришел в бешенство от подобной самоуверенной наглости. Сгреб у входа медную хреновину непонятного назначения килограмма на полтора и запустил в полет, метясь хозяину в лоб. Жирный увернулся, уж совсем не к месту заорав еще громче: — На колени, проситель, когда видишь перед собой Наместника!
— Ты-то мне и нужен, — я пошел к нему по дорожке между барьерами огорода. — Где мой ольхон?
— В Небесном Городе только властители имеют право носить оружие, — негромко сообщил мужик, бледнея на глазах, вспомнил про свой клинок и положил руку на рукоять. — На колени, смертный!
— А мы, значит, быдло бессловесное? — я неторопливо приближался к нему. — Вы забыли один пустяк, ребята. У дракона есть оружие, которое невозможно украсть. — И я расплылся в улыбке. — Так где мой ольхон?
— Ты не имеешь право ходить среди властителей с ольхоном! — истошно завопил он и обнажил клинок.
— Ты, кажется, верный исполнитель закона? — до него оставалось всего пара шагов. — Тогда я должен тебя обрадовать. Сейчас ты умрешь, выполняя свой долг.
— А-а!!! — он закинул лезвие далеко за голову, словно собирался рубить дрова, и кинулся в самоубийственную атаку. Молодец, хоть не струсил. Я со всего размаха врезал ему промеж ног, а когда мужик осел, выпучив глаза, взял его руку с клинком, поднес ко рту, перекусил холодный металл, а жесткую крошку выплюнул ему в лицо.
— Где мой ольхон? Я не хочу тебя убивать, Наместник. Не напрашивайся.
— Вы… Не можете… С оружием… — повторил толстяк, превозмогая боль.
Не всякий так сможет, погибает, но не сдается. Ей богу, я его зауважал. А потому присел рядом и сообщил:
— Мне ваш Град Поднебесный осточертел за полдня хуже горькой редьки. Я ухожу.

* * *

— Заждалась, наверное? — спросил я Ирену, послушно стоявшую за воротами и протянул ее ольхон. — Я ухожу. Дорогой Наместник даже взялся проводить меня до Горной Струи и выделить ногну для спуска.
— Как? — испуганно приоткрыла она рот.
— Очень просто. Мне здесь не нравится. Ты пойдешь со мной, или предпочитаешь ошиваться среди этих самодовольных болванов?
— Да как ты смеешь?! — немедленно откликнулся толстяк.
— Когда мужчина считает себя оскорбленным, — заметил я, — то есть хороший способ решить все проблемы. Называется — дуэль.
Наместник мгновенно побледнел, причем лысина его покраснела — забавное зрелище — и отступил на шаг.
— Я никогда не скрещу оружие со смертным! — гордо заявил он.
— Естественно. Оскорблять безоружных сподручнее, — усмехнулся я и повернулся к девушке. — Так ты пойдешь со мной?
— Да.
Ногны для спуска по Горной Струе хранились в огромной пещере у стен города в хранилище размером с баскетбольный зал. Там сиротливо лежали у стеночки три бронзовые раковины… Похоже, скоро жильцы Небесного Города лишатся возможности даже вниз по течению прокатиться.
Ногна представляет из себя две половинки полого цилиндра размером чуть больше, чем нужно для упаковки одного человека. Впрочем, если сделать глубокий выдох, можно втиснуться и вдвоем. Стягивались половинки изнутри двумя толстыми ремнями. Уплотнителей в местах соединений не имелось вовсе.
— Вода же будет подтекать? — выразил я сомнение в надежности этого вида транспорта.
— Много натечь не успеет, — утешил толстяк.
Мы с Иреной взяли одну из ногн, вынесли на берег. От обрыва до воды было метра три. В душе тоненькими коготками заскребся страх…
— Прорвемся, — вслух утешил я самого себя и повернулся к толстяку. Сейчас, успокоившись, я чувствовал угрызения совести за то, что чуть не загрыз сгоряча в общем нормального мужика: — Ты извини меня, Наместник. Зла на тебя не держу. Просто не выношу, когда со мной общаются, как с рабом. Психанул немного, когда с тобой разговаривал. Кажется, перегнул палку.
— С огромным удовольствием столкну тебя вниз, Лунный Дракон, — мрачно ответил толстяк.
— Значит, так тому и быть. Давай, Ирена, забираться.
Она легла в ногну, я устроился сверху, прикрылся второй половиной цилиндра и в наступившем мраке принялся лихорадочно стягивать ремни. Через несколько секунд наш бронзовый гроб качнулся… и наступила невесомость.

Глава 3
Хищники города Петра

Как это всегда бывает в Петербурге, перед Новым годом столбик термометра поднялся до ноля и расположился там уверенно и надолго. Могучие белые сугробы поползли слякотью, под колеса хлынула грязная жижа. Даже минутная поездка по городу превращала машину в огромный шмат серой мерзости. И хотя отмывать микроавтобус каждый день было столь же эффективным делом, как и закатывать на гору сизифов камень, но и поставить в гараж замызганный «Раф» рука не поднималась.
Поэтому, подъехав к воротам каретной, я закатал рукава, набрал ведро воды, взял в руки тряпку и принялся натирать бока своему тарантасу.
— И не лень тебе дурью маяться? — задал вполне резонный вопрос невесть откуда взявшийся Гриша Капелевич.
— Привет, — проигнорировал я риторический вопрос. — Что-то тебя давно не видно было. Как дела?
— Как обычно. Жалуются все. Кому протезы десны натирают, у кого жевательная резинка к зубам липнет. Делать старым больше нечего. Рекламы «Дирола» насмотрелись, теперь зубы берегут. Вставные. Одна замухрышка семидесяти лет три раза челюсть переделывать заставила. На третий раз притащила фотографию времен сорок пятого. «Такие — говорит, — хочу, как раньше были!», и пальцем в фотку тычет. Снимок размером с паспорт, а она там третья в пятнадцатом ряду. Ну, я ей и сделал. Красно-бурые, с витыми клыками. Бабка пасть закрыла, а они торчат, как бивни мамонта. Граф Дракула сдох бы от зависти. А она, карга старая, главврачихе нажаловалась. Галина Павловна говорит: «Премии я тебя лишить теперь не могу, и так не платят, но ты все равно дурак…»
— Гриша, — засмеялся я, — Теперь я понимаю, чего тебя гонят отовсюду. С твоим характером только палачом работать можно. Там клиенты жалуются крайне редко.
— Ничего, Игорек. Скоро у меня новокаин кончится, тогда я прямо здесь хорошим палачом стану. Ты смотрю, тоже на собрание не пошел?
— Какое собрание?
— Профсоюзное. Нашего директора председателем профкома выбираем.
— Как директора? Он же ворюга!
— Правильно. Вот и я не пошел. Не хочу за этого бандита голосовать.
— Ты идиот, Гриша! — взорвался я от возмущения. — Если никто из честных людей голосовать не станет, тогда нами всю жизнь ворье править станет! А ну, пошли! Где это чертово сборище?
Вломились мы на собрание весьма вовремя: наш драгоценный завхоз Терентий Палыч уже собрался подводить итоги.
— По одному голосовать будем, или сразу за всех? Кто за то, чтобы Сергея Михайловича выбрать председателем профкома, а Наталию Викторовну его заместителем прошу…
— Какое прошу! — заорал я, ломясь к столу, украшенному пустым графином и двумя стаканами. — Люди, вы что, с ума сбрендили?! Волка ставите овец сторожить!
— Ты чего хулиганишь! — вскочил со своего места директор. — Тебе никто слова не давал!
— А я и не спрашивал. Здесь профсоюзное собрание, а не производственная планерка, — отрезал я и повернулся к залу. — Братцы! Советские законы еще никто не отменял, и профком может очень много. Вам нравится месяцами лапу сосать? А ведь за нарушение трудового договора и невыплату зарплаты профком имеет право директора уволить. И вы хотите его выбрать? Думаете, он сам себя наказывать станет?!
— Так ты что, себя в председатели хочешь? — крикнула от стены Нинка из столовой второго этажа.
— Ну почему сразу меня? — действительно, и чего это я должен за всех отдуваться? Можно предложить… Я обвел зал глазами. Кого? Нянечек и медсестер, основные достоинства которых нежность, доброта и терпение? Галину Павловну, которая только плачет, когда ее обманывают? Гришу, способного утопить в стакане любую проблему? Кто здесь может стать председателем и не испугается нашего приблатненного директора? Кто? Кто… В этом зале находился только один человек, в чьей честности и способности постоять за себя я был уверен целиком и полностью: — А почему бы и нет? Давайте меня!
— Народ, — громко объявил я, обращаясь сразу ко всем. — Вы меня знаете уже давно. Предлагаю выбрать председателем профкома меня! И тогда, клянусь главбухом, если зарплату задержат еще хоть один раз, я добьюсь увольнения нашего директора.
— Чего это ты мною клянешься?! — визгнула Наталия Викторовна.
— А потому, что если директора уволить не получится, то уж ревизию из Комитета по Здравоохранению вытрясти всяко можно. Догадываетесь, чем это для вас кончится?
В первом ряду кто-то засмеялся.
— Ты не можешь сам себя выдвигать! — заволновался завхоз.
— Почему?.. — начал было возмущаться я, но тут выглянул Гриша и внятно сообщил:
— Если он сам не может, тогда я его выдвигаю.
— Теперь все в порядке, Терентий Палыч, — не без злорадства улыбнулся я, и продолжил: — В качестве заместителя предлагаю нашего главврача Серегину Галину Павловну.
— Нет, я не буду, — замахала она руками.
— Будете. Проблемы медперсонала вам известны лучше, чем кому бы то ни было, а решать вопросы с директором я стану сам. Опыт общения у нас уже есть. Правда, Сергей Михайлович?
Директор промолчал, но лицо его быстро налилось кровью.
— Так что, голосуем?
— Нет, это неправильно! — вскочил завхоз. — Вы нарушаете правила ведения собрания.
— Палыч, перестань, — махнул на него Капелевич. — Ты что, решил закрыть своей грудью директорскую задницу? Давай так: мы сейчас проголосуем, а ты потом оформишь все по правилам. Заметано? Тогда голосуем. Кто за то, чтобы председателем профкома выбрать Игоря Сомова?..
И увидев, как в зале вырос целый лес рук, я, к своему собственному удивлению, испытал чувство огромнейшего восторга. Победа!
— Ты совершил очень большую ошибку, Игорь, — тихо прошипел за спиной Сергей Михайлович.
— Помнится, один раз я уже слышал эти слова… — саркастически ухмыльнулся я.
— …но ничего не понял, — многозначительно закончил мою фразу директор.
Что может означать подобное напутствие в устах Сергей Михайловича, я имел возможность убедиться на своей шкуре, а потому вечером, по дороге домой, был весьма внимателен к окружающим.
В тот вечер ничего не произошло, но на протяжении последующих трех дней рядом постоянно ощущалось постороннее присутствие. Увы, Штирлиц из меня никудышный, и засечь «хвоста» не удалось, но зубы… мои милые зубки постоянно чуяли рядом враждебное дыхание. За мной следили постоянно: встречал ли я свою Ирину в метро, заходил с ней в мороженицу, гулял по парку, сидел в кино — рядом постоянно находились невидимые внимательные глаза. Спасибо, хоть жучков дома не поставили…
На работе эти три дня также оказались полны сюрпризов: принимая дела, я с большим удивлением узнал, что «Фонд социального страхования» продолжает благополучно существовать и даже выделяет деньги работягам для поправки здоровья. И даже у нас, в вечно нищем доме для престарелых, двое «хворых» получили путевки — главбух лечила заплывшие жиром внутренние органы на Мертвом море, а завхоз грел свой радикулит в Карловых Варах. Профсоюзная касса тоже исправно трудилась для людей — Сергей Михайлович получил оплаченную путевку на Канарские острова.
Кстати, директор наш садиться в мой «Раф» теперь брезговал, и стал приезжать на своей личной машине. Это был новенький «Шевроле» цвета мокрого асфальта. Вот вам и руководитель занюханного интерната!
Но у меня даже без Сергей Михайловича разъездов хватало, а потому с бумагами удалось разобраться только на третий день. К этому моменту Терентий Палыч исхитрился сесть на больничный, Наталия Викторовна взяла отпуск за свой счет, а директор постоянно оказывался невероятно занят… Удивительное единодушие!
Кончилось дело тем, что я пригрозил Сергей Михайловичу отправить документы прямо Корюкину. Поймать директора удалось во дворе, когда он в очередной раз собрался уматывать на своем клиноподобном американском авто.
— Завтра, завтра поговорим, Игорь. Прямо с утра. И еще… — он заглушил машину, вышел, открыл багажник и кивнул на большой фанерный ящик. — Сегодня сдашь его в восемь вечера на Московскую товарную. В конце концов, это твоя работа, а не моя. Забирай. Сейчас накладную принесу.
От начальника за версту разило нервозностью и страхом. Это мои зубки чуяли абсолютно точно. Похоже, он собирался сделать «ответный ход». Вот только какой? Если «боевые действия» начались (а именно так, судя по испугу Сергей Михайловича, дело и обстоит), то ящик таит в себе опасность. Какую? Либо там лежит пара килограммов динамита, либо меня рассчитывают задержать на работе и затем отловить на темной безлюдной улице. Бомба маловероятна — в конце концов Сергей Михайлович отнюдь не ирландский террорист. А вот второй вариант…
В первое мгновение появилось трусливое желание просто остаться ночевать в гараже — пересидеть в норке, радуясь своей хитрости — появилось, и пропало. Разве можно победить, прячась, как червяк под трухлявой доской? Нет, я пойду… Они хотят устроить мне сюрприз. Но вот только не знают, с кем имеют дело… и в зубах застучал привычный теплый пульс.
Но вот кому совершенно незачем попадать в эту свару, так это Иришке! А потому я заехал к ней на работу, (в сберкассе она работает, на Моховой) сказал, что задержусь, оставил ключи от квартиры и попросил подождать меня дома. Возможно, это было несколько нахально, но предложить не встречаться сегодня вообще — язык не повернулся.
— Ты только не очень поздно приходи, — попросила она, без возражений прибрав ключи, и чмокнула меня в щеку. Семейная идиллия, да и только! Под любопытными взглядами девиц за стеклянными загородками я притянул ее к себе и крепко поцеловал в губы.
— До вечера.
Затем мой путь лежал к Московскому вокзалу. Если у Сергей Михайловича внезапно прорезался талант пиротехника, то время взрыва наверняка подгадано тому времени, когда я совершенно точно буду в машине — к моменту погрузки. То есть к восьми часам. А значит, где-то от половины восьмого до половины девятого мне лучше погулять вдалеке.
На стоянку перед воротами Московской товарной я заехал примерно в шесть, запер микроавтобус и отправился изучать достопримечательности Александро-Невской лавры. Долго шлялся там между крестами, поводя ушами, как застоявшийся конь и вздрагивая от каждого стука, пока наконец терпение не кончилось. В двадцать часов восемнадцать минут я, чувствуя, как под левой лопаткой разливается холодок, завел машину и въехал в ворота. А через пять минут выпорхнул, как на крыльях, целый и невредимый — мой небольшой ящичек закинули в вагон без очереди.
В девять часов вечера я загнал машину в каретную и закрыл ворота.
Здесь начали одолевать мысли связанные с предстоящим «свиданием». В прошлый раз меня ждало двое салажат… А кто будет на этот раз? И сколько? А зубы мои — оружие одноразовое.
Наше любимое государство относится к своим гражданам точно так же, как властители Небесного Города к рабам или как мясники к баранам. То есть иметь оружие нам запрещено. Возможно, это и правильно: зачем баранам оружие? Вдруг они на бойню идти не захотят? Но вот мне сегодня жертвенным барашком становиться как-то не хотелось…
Потратив несколько минут, я нашел в верхнем ящике верстака нож, оставшийся еще от прежнего хозяина гаража. Грязный, короткий — в длину от силы треть ольхона — но еще острый и с лезвием достаточно толстым, чтобы не согнуться и не сломаться от первого же удара. Это, конечно, не пулемет, но уверенности в себе добавляет.
Свернув из обрывка старой рубашки жгут, я засунул его в горловину бака и вытянул уже пропитанный бензином. Тщательно смыл грязь со своей находки, потом насухо протер чистой ветошью. При этом в голову пришла мысль, что никаких отпечатков на ноже не осталось. Мысль весьма своевременная — зачем мне, если что, милиции свои «пальчики» оставлять? Она ведь не будет разбирать, кто прав, кто виноват. Посадит к себе в кузовок лет на пятнадцать — и вся справедливость. А потому нож я осторожно завернул в газетный рулон и опустил во внутренний карман куртки (рукоять доставала до ключицы, но куртку особо не оттопыривала). Потом взял из шкафа пару хирургических перчаток, натянул на руки. Выклянчил их еще летом у Гриши Капелевича, хотел при ремонте машины пользоваться — зачем руки зря пачкать? Да все жалел как-то. Вот и пригодились. Поверх резиновых перчаток одел свои обычные, кожаные.
Вроде бы готов… Внезапно зачесались пятки. Нервы… Я погасил свет и запер за собой дверь.
— Это ты, Сомов? — встрепенулась тетя Клава у входной двери. — Где ты шляешься? Директор уже два раза звонил!
«Значит, ждут» — по телу пополз легкий мандраж. Но я бодро улыбнулся и непринужденно махнул рукой.
— За посылку он боится. Будет искать: скажите, что все в порядке. Груз сдал. Ушел домой. До завтра, тетя Клава. Пока.
Ночной морозец прихватил лужи, истребив на корню всякую грязь. Сугробы высились обледенелыми глыбами. И никого. Только пара собачников у самого ТЮЗа. Это не страшно, собаки уже давно меня за версту обходят. Натужно загудел на Загородном проспекте троллейбус, послышались возмущенные сигналы, и над садиком снова повисла беспокойная городская тишина. Никого. Я втянул воздух через зубы и снова убедился — никого.
На темной аллее хрустел под ногами лед, приближался ярко освещенный фонарями проспект, но никто не кидался на меня из-за сугробов, не пытался лишить молодой жизни… Ну, да я и не торопился. Постепенно мандраж отпускал. Остался только легкий холодок под левой лопаткой, да сверток с ножом продолжал натирать ключицу.
Никто не пытался подкрасться ко мне в метро, никто не напал на совершенно безлюдной в десять вечера улице Ленсовета, и только во дворе своего дома я учуял знакомый запах опасности.
Сквер перед домом был пуст. Я расстегнул молнию на куртке, снял кожаные перчатки, сунул правую руку за пазуху, а левой осторожно отворил дверь парадной. Никого… Но запах опасности оставался. Я буквально видел, как таились тут двое прокуренных мужчин, как они воняли мятной жвачкой и потели от нетерпения. Витал запах Ирены, ее испуга… Она увидела их… испугалась… Потом они ушли…
Не могу ручаться за точность происходившего, но сейчас парадная была пуста. Я с облегчением застегнул куртку, стал подниматься по лестнице и… и потерял запах Ирены! Меня мгновенно закинуло на третий этаж, кнопка звонка захрустела от нажатия… Нет! Ее не было в доме!
Душу затопил холодный ужас. Нет. Только не это… Только не это!!! Ира, Ирочка моя, Иришка… Что же делать!
Я закрутился на площадке, как раненый волк.
Что делать!!!
Милиция? Да они и слушать не станут. Подружка не пришла! Ха-ха! Пахнет в парадной? Три ха-ха! Да они к тому же пропавших только через три дня искать начинают! Три дня… Тхеу на третий день охотники выбросили на съедение дракону!
Нет!!! Сознание затопило отчаянием… Тхеу, Ира… Почему… За что… Каждый раз тоже самое!!! Как же жить, если над твоими любимыми, над самым дорогим каждый забавляется, как хочет?! Зачем нужна такая жизнь?! И я снова увидел прямо перед собой голубые глаза с карими лучиками. Тхеу… Почему я не умер тогда? Теперь Ирена… Мне никогда не удается сохранить тех, кто мне доверяется… Кто станет третьей? И как я смогу жить с этим?..
Безумное кружение замедлялось… Решение пришло.
Я умру. Но я не буду топиться, вешаться или обливаться бензином, как безмозглый покорный баран. Нет, сперва я вырву глотку тем, кому так нравится упиваться властью над беззащитными. Пусть они меня убьют… Если смогут.
Я скатился вниз по лестнице и втянул воздух сквозь зубы. Запах. От моего дома тянулся четкий и ясный след.
Транспорта на улице почти не было. Милиции тоже. Я мчался по улице со скоростью ошпаренной собаки, не обращая внимания на цвета светофоров — и сигналы редких машин. Будь это дело днем — меня наверняка бы загребли в психушку.
След привел в самый конец Ленинского проспекта, во двор на углу с улицей Доблести. Весь путь занял от силы минут сорок. Сердце колотилось в судорогах, во рту пересохло. Найдя кусочек снега, от которого не пахло собачьей мочой, я набил им полный рот, обтер лицо и потрусил к девятиэтажному панельному дому, перед которым стояла «волга» с хорошо знакомым ароматом.
Разобраться с квартирой оказалось немного труднее, нежели с домом: след оборвался у лифта, и указании на нужный этаж в нем не было. Пришлось обнюхивать все площадки по очереди. Нужная квартира обнаружилась на четвертой. Из-за угловой двери отчетливо пахло тремя незнакомыми мужчинами, одним знакомым и… И Иреной.
Ублюдки! Что они с нею сделали?! Я уже вскинул руку к звонку, когда послышался взрыв хохота. Того гадкого смеха, который издавали охотники, глумясь над Тхеу. Ярость ударила в голову, бешеной огненной болью откликнулись зубы и этот взрыв эмоций, зажатый в тесной черепной коробке породил спокойствие… Холодное спокойствие туго, взведенного арбалета.
Рука отдернулась.
Нет. Зачем делать такие подарки? Ведь им нужна не Ира, им нужен я. Нужно, чтобы я ползал на коленях, умолял — простить, пощадить, отдать… Они мне не звонили, не предупреждали… Они уверены, что о похищении еще никто ничего не знает. Они пока ничего не опасаются.
У новых домов есть одно очень большое достоинство: электросчетчики на лестничной площадке. Я аккуратно перекусил дужку замка, снял его и опустил в карман — не стоит оставлять своего прикуса. Открыл дверцу щита. Все правильно — предохранители стоят здесь.
Нож перекочевал из кармана в руку, я подпрыгнул и ударил лезвием по лампе дневного света над щитом, в последний миг отвернув в сторону лицо. Послышался хлопок, погас свет, посыпались тонкие легкие осколки. Глаза привыкли к темноте за несколько бесконечных минут. Осталось только протянуть руку и выключить предохранители. И ждать…
За дверью громко зачертыхались, послышались шаги, негромкие голоса.
— Ну, видно там чего?
— Да нет света на лестнице! Весь стояк, похоже, вырубился.
Наверное, эти ублюдки разглядывали площадку в глазок.
— Посмотри, что там. Но осторожно.
Как же, «посмотри»! Что он тут увидит со света?
Дверь скрипнула, медленно открылась. Отчаянно щурясь, на площадку ступил невысокий мужик. Пожалуй, он меня так и не заметил.
Я полоснул лезвием ему по горлу, со всей силы толкнул в грудь и шагнул в квартиру. Высокий парень с пистолетом в руке испуганно вскрикнул и передернул затвор. Воспользовавшись этой заминкой я вонзил нож ему в живот и хорошенько провернул. Парень выпучил глаза, как морской окунь, схватился за брюхо и стал медленно оседать, сипло втягивая воздух. Оставив нож на память, я вынул пистолет из его слабеющих пальцев и захлопнул за собой дверь.
Двухкомнатная квартира, короткий коридор ведет в большую комнату, на стене за открытой дверью пропечатался четкий ромб от уличного фонаря.
— Что там у вас происходит?! — в дверях появился крупный силуэт. Я направил в его сторону оружие и несколько раз нажал на спусковой крючок. Пистолет послушно задергался в руке и гулко защелкал. Силуэт исчез, донесся тяжелый грохот падающего тела. Я перевел дух и шагнул в комнату.
— Подожди! Не надо! Не, стреляй! — Сергей Михайлович съежился за журнальным столиком так, что только голова торчала. — Нет. Мы ничего ей не сделали! Пальцем… Пальцем на тронули…
— Здравствуйте, дорогой директор… — мне хотелось разорвать его в клочья, затоптать, сварить живьем, но слов, нужных слов, чтобы выразить свою ненависть никак не находилось. — Какая нежданная встреча.
— Она здесь… все с ней… Комната… не тронули…
— Во сколько ты оценил жизнь моей девушки, директор? А? Сейчас ты умрешь. Так ответь мне, скажи, сколько стоит человеческая жизнь?
— Не-е-е-е-ет… — тоненько запищал он.
— Встань, директор. Когда идешь отнимать чужую жизнь, всегда нужно быть готовым отдать свою. И не надо писаться.
— Не убивай… Игорек, миленький…
— У тебя есть один шанс, директор. Иди сюда.
— Да, Игорек, да… Я все сделаю… Все… — он наконец-то смог встать и на полусогнутых заковылял в коридор.
— Видишь, валяется у двери скрюченный парень с «пером» в кишках? — парень стоял на коленях, уткнувшись лбом в пол. — Выдерни у него нож и вскрой брюхо у того, который лежит рядом.
— Да, да… — Сергей Михайлович быстро засеменил к парню, опрокинул его на бок, вырвал, не обращая внимание на стоны, нож и повернулся к мужику. Я выстрелил. Потом еще, еще, и еще, пока боек сухо не стукнул в опустевший ствол. Тогда я наклонился к парню и вложил бесполезное оружие ему в ладонь. Он опять застонал, изо рта тягуче закапала слюна.
В душе шевельнулась непрошеная жалость. Пускай это не человек, пускай это двуногий зверь, жирующий на чужом горе, но ведь даже зверь имеет право на последнюю милость… Теплом ударило в зубы, я наклонился к нему и… вовремя взял себя в руки. Сейчас здесь в наличии завершенная картина: убийца с ножом и жертва, из последних сил застрелившая убийцу. Дело можно закрывать и сдавать в архив. Не дай бог обнаружится, что в доме побывал кто-то еще! А парень? Он сам выбрал свой путь…
Я выпрямился и шагнул к закрытой двери.
Ирена сидела у окна, примотанная к стулу прямо в пальто, с заклеенным липкой лентой ртом и завязанными глазами. А у самого плеча легко колебалась от сквозняка розовая тюлевая занавеска.
Первой на пол полетела повязка. Девушка вздрогнула, вскинула на меня молящий взгляд. Теперь скотч. Чертовски болезненная процедура. Зацепив уголок пленки ногтем я собрал все мужество…
Считайте меня извращенцем, но стрелять в директора было легче.
…и рванул изо всей силы. Ира молча вздрогнула, не отрывая от меня взгляда. Я опустился на колени, перекусил веревки, помог ей встать. Она уткнулась носом в куртку и громко засопела.
— Слушай меня внимательно, девочка. Сейчас я возьму тебя на руки, ты закроешь глаза и не будешь открывать до тех пор, пока мы не выйдем на лестницу. Хорошо? — она кивнула. — Тогда пошли.
Я вынес ее на лестницу, поставил на ступеньки, повернулся к щиту, включил в разгромленной квартире свет и закрыл дверцу. Потом взял девушку за руку.
— Все, можно открывать глаза.
Ирена жалась ко мне, как котенок, впервые оказавшийся на улице, жмется к своей матери, но ни разу не сказала ни слова. Даже не плакала. Я поймал «частника» — надеюсь, он не обратил внимания на окровавленный подол куртки — привез ее к себе домой. Раздел, вымыл в ванне. Девушка не сопротивлялась, не помогала. Она вела себя как большая плюшевая кукла, и только тихое посапывание выдавало живого человека. Я перенес ее в постель, укрыл одеялом и сел рядом, тихонько гладя по голове. Любовался ее роскошными волосами, длинными ресницами, покрасневшим носом, распухшими губами… Она все равно была очень красива.
Боже мой! Неужели я мог всего этого лишиться? И она никогда не вошла бы больше в этот дом, не улыбнулась мне, не коснулась бы больше моего плеча дрожащими от страсти пальцами… Неужели вся эта красота, нежность, смех — все это могли уничтожить просто из-за денег?..
И ее больше никогда бы не было…
— Ира, выходи за меня замуж…
Она мгновенно затихла. Даже сопеть перестала. Внезапно ее рука выбралась из-под одеяла и сильно сжала мою ладонь. И тут я вспомнил, что в таких случаях положено говорить кое-что еще…
— Я люблю тебя, Ира… Я тебя очень люблю!
— Правда? — шепнула она.
В глазах неожиданно защипало, поэтому я просто молча сгреб ее в объятия и крепко прижал к себе…

* * *

…Мы ударились в мягкую преграду, стенки ногны мгновенно стали ледяными. Нас качнуло, перевернуло. Несколько секунд я лежал на Ирене, потом Горная Струя передумала, и Ирена оказалась на мне. Из-под ног послышался плеск. Эта чертова бочка текла, как решето! И вдобавок становилось душно. Снова качнуло, и мы оказались вниз головой. Волосы мгновенно намокли.
— Мы утонем? — тихонько спросила девушка.
— Нет, тут мелко, — соврал я, ногну звучно грохнуло о скальный берег и завертело, как волчок. Через несколько секунд снова грохнуло, и вращение прекратилось. К этому времени мы оказались мокрыми до нитки.
— Это хорошо, что мы утонем вместе, — проникновенно сказала девушка. — Ты сможешь взять меня к своему небесному костру. Ты ведь возьмешь меня, правда?
— Хрен нам, а не Дорога Охотников, — довольно грубо сообщил я, прислушиваясь к надвигающемуся гулу. — На земле еще поживем. Готовься, сейчас загремим.
Гул перешел в оглушающий грохот, и внезапно снова наступила невесомость…
Удар! Меня вжало в девушку, отчего она жалобно вякнула, потом нас подбросило, и снова ударило. На этот раз, бдя справедливость, Ира оказалась сверху и больно врезалась мне лбом в ухо. Скачки прекратились. Я схватился за ольхон и полоснул по ремням. Ногна, словно только и ждала этого момента, развалилась на две части, и мы забарахтались в ледяной воде, причем оказались в ней вниз головами. Нож едва не выскользнул из рук, но я судорожно сжал кулаки и лихорадочно (хотя и бесцельно) задвигал руками и ногами. В результате голова оказалась над поверхностью, и живительный воздух до краев наполнил легкие.
Все вокруг бурлило и пенилось, летели брызги, сверкали радуги. На мгновение я почувствовал себя маленькой-маленькой перчинкой в кипящем супе, но тут по спине заскреблись руки, и Ирена ловко вскарабкалась на меня, словно мартышка на дерево. Меня, соответственно, накрыло волнами, но выныривать я на этот раз не стал. Вогнал клинок в ножны и поплыл под водой в сторону. Когда грудь стала гореть от удушья, устремился вверх, глотнул воздуха и уже достаточно спокойно огляделся. Черная диагональ лестницы отчетливо выделялась на стене Колодца. Я устремился к ней короткими, лихорадочными саженками, уже через минуту выбрался на каменную площадку и наконец-то перевел дух. Вокруг, преображая жаркое солнце в радужные обрывки, сверкала водяная пыль, а по коже бегали холодные мурашки, каждая размером с таракана.
Ирена, зажмурившись, продолжала барахтаться метрах в тридцати, и ее медленно сносило к темному провалу каньона.
— Сюда, сюда давай! — закричал я, но девушка только запищала в ответ. — О-о, черт побери!
Пришлось быстро скинуть рапсаны, размотать пояс с ольхоном, дернуть через голову рапсодию и снова сигануть в воду, холодную, как «пепси-кола» из рекламного ролика.
Ирена пищала громче и громче, кружась на месте. Я подплыл сзади, резко дернул ее за волосы к себе, а другой рукой подхватил под затылок и приподнял голову повыше. Она продолжала молотить по воде руками и ногами, но теперь для меня это было совершенно безопасно. Оставалось лечь на бок и отбуксировать ее к площадке.
Потом минут десять мы отлеживались, тяжело дыша, пока я не смог произнести:
— Вот свинство! Вверх почти месяц карабкались, а вниз за десять секунд свалились. Нет справедливости в подлунном мире…
Ирена смогла только улыбнуться в ответ. Я встал, накинул рапсодию, подпоясался, перекинул рапсаны через плечо.
— Пойдем наверх. Там тепло, там солнышко.
Девушка кивнула, поднялась, и мы направились к лестнице.
Как ни странно, поселок за время моего отсутствия нисколько не изменился. Тот же каменный бордюр вокруг верхней площадки, та же ярко-оранжевая улица, те же светлые, чуть желтоватые стены, та же ярко-зеленая листва на кронах за стенами. Вот только парни вокруг площадки стояли незнакомые.
Одного я, вроде бы, видел среди охотников, остальных не знал совершенно точно. Возраст их, на глазок, колебался от пятнадцати до двадцати пяти лет. Все они были с копьями, с ольхонами, а один ухитрился повесить себе даже два. Клоуны. Пародия на охотников. Вдобавок эта публика вела себя с возбужденной заносчивостью Ривьена.
— Ха, кто тут есть! А девка ничего! Этот мокрый дурик за дракона сойдет! Побалуемся сейчас…
Эмоций они у меня не вызвали никаких — для этого я слишком устал. Но когда бугай с дебильной рожей протянул руку к Ириной груди, пришлось перехватить его кисть и резко вывернуть наружу. Естественно, эта дылда, вскрикнув от неожиданности, рухнул нам под ноги.
— Убью гада! — стоявший напротив пацаненок, на верхней губе которого только-только начал пробиваться пушок, хорошенько размахнулся, словно собирался заколоть слона, и ткнул в мою сторону копьем. Перехватить его за наконечник не составило ни малейшего труда. Я наклонился и перекусил древко.
Мгновенно — как отрезало — над нами повисла тишина.
— Вам нужен дракон? — я выбросил наконечник за спину, немного пожевал попавший в рот кусок деревяшки и сплюнул на песок. — Так мы уже здесь.
— Сегодня мы сыты, — неторопливо продолжил я, — но через три дня один из вас должен явиться к нам. Потом, еще через три дня, нам опять понадобиться еда… В общем, каждые три дня, утром, один из вас должен приходить сюда. И не заставляйте за собой бегать, хуже будет. Первым пришлете вот этого.
Я кивнул на бугая, который, хлопая глазами, так и валялся на земле, и широко улыбнулся, демонстрируя крепкие клыки.
Если бы они сейчас встали плечом к плечу, опустили копья и кинулись в атаку, то нам пришлось бы туго… Но горе-бандиты молчали, даже шелохнуться не решались.
Боже мой, неужели здешние караванщики действительно боятся этой шантрапы? Мы ведь даже не обнажали оружия, а они все так изменились в лицах, словно увидели перед собой тень отца Гамлета.
— Можете пока гулять, — я отвернулся и взял Иру за руку. — Пойдем. После наших похождений самое время устроить танцы на Поющем Мосту.
И мы спокойно ушли, ощущая спиною испуганные взгляды. Готов поставить свои резцы против любого Гришкиного протеза, что уже через полчаса эти вояки, шалея от собственного мужества, будут улепетывать через Долину Драконов, сверкая пятками как минимум неделю.
— У тебя кровь течет, — негромко сказала Иришка.
Оказывается, ухватившись за лезвие копья, я распорол кожу на ладони до самой кости. Неприятное зрелище. Морщась от боли, я свел вместе края разорванной плоти.
— Ерунда. Дракон я или нет? Заживет как на собаке. — Мысленно сосчитал до десяти и отпустил рану. Края не разошлись. — Пожалуй, даже лучше, чем на собаке.
Мост по-прежнему тянул свою грустную мелодию, паря над пролетающей внизу пеной… Да простит меня Иришка, но я мгновенно забыл обо всем окружающем. Передо мною опять закружилась Тхеу. Она опять танцевала, запрокинув голову, вскинув к небу руки, плавно изгибаясь, и ветер жадно, похотливо обнимал ее тело, обвивал тканью рапсодии, нежно касался груди, бедер, живота, спины, словно сходя с ума от страсти. А Мост пел и пел, завораживая, околдовывая в кружении танца. Я неторопливо скинул одежду, ноги сами шагнули вперед, навстречу призраку, закручивая тело по часовой стрелке, ветер обнимал теплом, ласкал лицо, гладил миллионами мельчайших песчинок. И каждая песчинка уносила с собой крохотную частицу грязи с моего тела. Миллионы песчинок, миллионы частиц. Я просто ощущал свою чистоту, девственную открытость кожи. И еще чувствовал рядом невероятнейшую из женщин, ее красоту, ее движения, ее танец. И внезапно я ощутил ее прикосновение, почувствовал ее кружение рядом, жар ее тела, страсть ее объятий… И я целовал ее губы, глаза, волосы, дышал ее смехом, обнимал ее тело, шептал слова любви, сгорал с ума от страсти, а образ Тхеу, грустно улыбаясь, растворялся в чертах родной и близкой Иришки… И я любил ее, теряя рассудок от обжигающих поцелуев, и горячие песчинки уносили аромат чувств вниз по ущелью, и прохладная ткань простыни впитывала его в себя, пел под нами мост, гудел за стеной телевизор, и все перемешалось в сознании, пока не взорвалось блаженством, и мы остались лежать, бессильные, в объятиях друг друга…
В каком же я мире? В том или этом? И который из них какой? Я погладил упрямые Ирины кудри и открыл глаза… Под зачерненной тенью скалой уходила от Моста к поселку усыпанная песком дорожка. Значит мой мир — этот. Ну что ж… Раз Иришка здесь — он меня устраивает. И я осторожно коснулся губами глаз девушки.
— Поднимайся, скоро настанет вечер. Нам нужно успеть к вечернему костру.

* * *

Поляна перед заброшенным храмом опять встретила меня напряженной тишиной. Только на этот раз все старательно не смотрели в мою сторону. А в остальном — все осталось почти по-прежнему. Только исчез однорукий старик. Да Вейса теперь сидела, тесно прижавшись к Маю. Причем отдельно от его семьи. Морщинистый старик все так возвышался над котлом и неторопливо помешивал похлебку. Я направился к нему, ведя девушку за руку.
— Она хорошая. Это Ирена. Вот ее вклад, — и я протянул маголу, взятую с огорода Тхеу… Надеюсь, она простила бы меня за такую вольность.
Дед принял маголу, взвесил ее в руке, задумался, даже не глядя в мою сторону, потом резко ударил по ножнам. И подбросил клубень в воздух. Дважды просвистела сталь, магола развалилась на четыре куска и с плеском упала в котел.
Похоже, Ирину приняли в сообщество жителей мертвого поселка. Но, тем не менее, все они продолжали отводить глаза в сторону.
— Май, — окликнул я мальчишку, — ты пойдешь завтра со мной в Долину Драконов?
— Зачем? — он внимательно посмотрел себе под ноги.
— Костей драконов наберем. Надо сделать порошка и засеять маголой большое поле.
— Зачем? — так же вяло ответил он.
— У меня есть такое ощущение, что один такой урожай мы сможем обменять в ближайшем поселении за пределами долины на новую одежду для нас всех, — для кого, уточнять я не стал, — на хорошую обувь, да еще сможем купить изящные украшения и для Ирены, и для Вейсы.
— Все равно охотники поле разорят…
— Охотники больше не вернутся.
Вот тут они оба — Май и Вейса — вскинулись и посмотрели на меня.
— Как это? Почему?
— Он их сожрал, — подал кто-то голос. — И нас пожрет.
— Я не трогаю людей! — сразу отрезал я. — Ирена со мной уже несколько дней, а с ней ничего не случилось! Май попался мне в руки, но я его отпустил! Я не ем людей! — и для убедительности добавил. — Это для зубов вредно.
— Это пока сытый… — угрюмо проговорил тот единственный мужчина, который выглядел на сорок лет. Я не стал обращать на его бурчание внимание и снова повернулся к Маю.
— Пойдешь?
— Не надо ему этого! — встряла в разговор его мать, поглаживая по голове одну из девчонок лет шести. — И без костей прекрасно жили!
— А вам не надоело прятаться по норам?! — возвысил я голос. — Вы люди или суслики?! Неужели вам не хочется жить в домах?! Спокойно спать в постелях, не прятать грядки от чужого взгляда, не дрожать за свою жизнь. Неужели вам этого не хочется?
— Какой умный! — опять пробурчал мужчина. — Пришел и сразу все переделывать!
— Да, умный! — разозлился я. — А ты привык под камнем прятаться, и другим того же желаешь? Подумай своей безмозглой башкой, как дети жить будут?!
— Нормально будут, — огрызнулся он.
— Врешь! Вы одежду научились сами делать. А ольхоны? А кувшины? А мотыги для грядок? Все в развалинах найти хочешь? Тебе хватит. А детям? А внукам? Если в долину не начнут приходить караваны, уже внукам придется грызть землю зубами! А придут караваны с купцами только в том случае, если у нас опять появится лекарство, способное помогать больным людям.
— Не эти охотники, так другие придут. И разорят все, что мы тут насеем.
— Не придут, — отрезал я. — Это обещаю вам я, Лунный Дракон.
— Если дети Луны не погибают в первые же дни, — внезапно подал от котла голос морщинистый старик, — то они становятся достойными своего отца.
Все разом посмотрели на него, потом на меня, а потом вразнобой заговорили. Галдели она между собой, и понять, о чем идет речь оказалось совершенно невозможно. Оставив подобные попытки, я обнял Ирену за плечи и опять обратился к Маю.
— Пойдешь? — он переглянулся с Вейсой, пожал плечами и неуверенно улыбнулся. Пойдет, куда денется.
— А где ты собираешься ночевать, Лунный Дракон? — послышался из-за плеча вкрадчивый голос Стивы, и на душе стало легко и спокойно. Я понял, что мне поверили.

* * *

Но ночевали мы на Поющем Мосту.
— Скажи, Лунный Дракон, — положила Ирена голову мне на грудь. — Ты говорил все это потому, что думал о наших детях? Они будут жить так же хорошо, как люди жили до гибели драконов?
— Надеюсь. — И тут я признался ей, как самому близкому человеку: — Только мне пришлось о многом промолчать.
— О чем?
— Когда поселок опять разбогатеет, многим станет завидно.
— Будет война? — сжалась она.
— Наверно… — согласился я, и добавил, чтобы она не очень боялась: — Узкий проход из Долины Драконов будет легко защитить, и наша победа принесет немало пользы… Нам очень нужно убедить всех купцов, а если получится — то и правителей окрестных стран, что здесь самое безопасное место для хранения их сокровищ. К тому моменту, когда в долине закончатся кости драконов, здесь должна появиться маленькая местная Швейцария. Или не миновать беды. Мы должны стать новой Швейцарией до того, как в пустыне закончатся кости драконов… или наши дети снова будут грызть друг другу глотки…
— А что такое Швейцария?
— Это мы, — просто сказал я. Ну как можно объяснить этой очаровательной заречанке принципы страны банкиров? Я просто погладил ее по голове. — Спи…

Глава 4
Возвращения не будет

Солнце жарило долину с таким азартом, что даже косой взгляд в сторону окон отдавался болью в глазах. Как ни странно, но храм продолжала наполнять нежная прохлада. Здесь было прохладно днем и тепло ночью, здесь была прекрасная акустика, сюда не залетали комары с Голодного Поля. Почему? Не знаю. Но древние строители несомненно являлись мудрыми и изобретательными людьми. Мы с Иришкой переселились сюда просто из желания продемонстрировать полное отсутствие страха — мы не боялись никаких бандитов-охотников, неведомых воинственных пришельцев и прочих напастей — но тут оказалось так здорово, что теперь нас из храма и дустом не выгонишь.
Трудно поверить, но моя повадка спать до полудня и бродить до полночи вызывает здесь глубочайшее уважение — Сын Луны, как-никак. Ночной житель. Первой обычно просыпается Ирена. Она завтракает, потом приносит кувшин ледяной воды и принимается омывать мне лицо — местный вариант «кофе в постель». Весьма взбадривающий поутру способ. Рекомендую.
Однако сегодня первым проснулся я. Словно толкнул кто-то в бок. Солнце за окном светило во всю, веяло легким запахом дыма, доносился далекий неясный детский гомон. Я поднялся, поцеловал дремлющую Иришку, отошел к окну, прислушался… Неясные голоса терялись на фоне ревущего водопада.
«Ногна! — внезапно прорезалось сквозь общий гул, и через пару секунд снова, — ногна!»
Я быстро оделся, выскочил из храма и направился к Колодцу.
— Лунный Дракон, Лунный Дракон, — кинулись ко мне малолетние братья и сестренки Мая, — там ногна упала! Ногна из Небесного Города!
Май, со своей мамашей и Вейсой, стояли у Колодца, там же маячила Стива и еще какой-то мальчишка. И все они с опаской поглядывали на верхнюю площадку лестницы. С ума сойти — еще и месяца не прошло с тех пор, как я поклялся в их безопасности, а они уже не прячутся по подвалам, увидев что-то неожиданное!
Над краем Колодца появилась голова, облепленная черными волосами, плечи… И на площадку поднялся крупный парень в промокшей насквозь белой рапсодии с красным кантиком, опоясанный ольхоном с ножнами тонкой чеканки, и с алыми шерстяными браслетами на запястьях.
— Я Соктан из рода властителей Со, — гордо вскинул он голову и внезапно грозно зарычал. — На колени перед властителем, смертные!
По редкому ряду жителей долины промелькнуло колебание — уж очень уверенно командовал пришелец. Я почувствовал, что еще мгновение — и они действительно встанут на колени, и выступил вперед, стремясь порвать это влияние прирожденного повелителя.
— Ты должен поклясться… — за пару выигранных секунд мысль удалось сформулировать четко и однозначно. — Ты должен немедленно поклясться в верности Поселку и его жителям или отправиться обратно в Небесный Город!
— Конечно отправлюсь, — вальяжно ответил парень. — Я собираюсь пройти путем настоящих мужчин. Ты — Лунный Дракон? Ты пойдешь со мной. Возьми с собой пару крепких ребят и какую-нибудь девицу, чтобы не так скучно по ночам было.
Он жизнерадостно захохотал. А я с ужасом понял, что как только этот парень, наглый и самодовольный, словно американец среди папуасов, войдет в поселок — так вот, свысока, мимоходом, распоряжаясь чужими судьбами и жизнями, демонстрируя свое величие и чужую рабскую сущность — и жители, только-только поверившие в себя, опять попрячутся в щели, словно червяки, увидевшие воробья. Ни один из них, запуганных с младенческих лет, не рискнет встать с клинком в руках — лишь бы не опускаться на колени. А парень уже шагнул вперед, глядя на Стиву через мое плечо. Я стронулся в сторону и преградил ему дорогу.
— Разве ты не слышал меня, мальчик? Ты должен немедленно принести клятву верности или немедленно покинуть долину.
— Что?! — взревел он и расправил плечи еще на добрых полметра. — Как ты, смертный, разговариваешь с властителем рода Со…
— Это наверху ты властитель! — перебил я его, — А здесь — обычный попрошайка, забредший в чужой поселок…
Я говорил это не столько парню, сколько Маю и его братишкам, будущим мужчинам, которые должны знать, что в их доме никто не имеет права повышать голос — ни властитель, ни гость, ни сам господь Бог.
— Ах, ты… — властитель схватился за ольхон.
На фоне бесчисленных радуг блеснул широкий изогнутый клинок. Пришелец ни секунды не колебался, готовясь отнять чужую жизнь. Он был абсолютно уверен, что каждый встречный-поперечный обязан опуститься перед ним на колени или умереть. Точно так же, как комар уверен в своем праве сосать чужую кровь. И переубеждать властителя имело не больше смысла, нежели перевоспитывать комара на вегетарианскую диету.
— Видит бог, я этого не хотел, — вздохнул я и тоже обнажил оружие.
Все женщины немедленно завизжали. Парень рванул вперед и принялся быстро и азартно рубить меня с высоты своего изрядного роста. Неуклюже отбиваясь, я в считанные секунды получил четыре или пять резанных ран — фехтованием надо было в детстве заниматься, а не шахматами — но уловил мимолетную паузу в его напоре, изловчился и врезал ногой в пах. Рубка мгновенно прекратилась. Властитель скорчился от болевого шока. Не дожидаясь, пока этот здоровенный бугай возьмет себя в руки, я коротко резанул лезвием по горлу.
«Пять — один. Если считать по очкам, то он победил» — с улыбкой облегчения подумал я. На камень потоком хлынула парная кровь. Парень медленно осел на колени, ткнувшись лбом в парную лужу собственной крови, завалился на бок. Ноги его мелко затряслись. И при этом он еще продолжал хрипеть…
Радость победы улетучилась мгновенно, как и не было. Молодой, лет шестнадцати, мальчишка умирал в луже собственной крови.
Зачем? Чего ради?
«У меня не было другого выхода…» — напомнил я себе, и с ледяным холодом в душе понял, что уже слышал эту фразу. Малх сказал то же самое, перерезав Чапе глотку. Я убил вожака охотников в немалой степени и за это… А сам? И кто же я теперь? Сейчас Малх, наверное, сидит у небесного костра и хохочет, глядя на меня сверху вниз.
Почему же так происходит? Неужели нельзя жить на этой планете, не убивая себе подобных? Я ведь хотел сделать как лучше! Неужели нет другого способа творить добро?!

* * *

— Это мир такой… — вздохнул Капелевич, развалясь на диване и глядя на свои ногти. — Единственный аргумент — меч. Это в наше время ты можешь написать жалобу, позвонить в милицию, подать в суд. А тот мир — это первобытный строй. Или убей оппонента, или признай его правоту.
— А тебя убивали, Гриша? — заметался я по гаражу. — Подумай, одно движение клинка, и твои планы, твоя любовь, твои надежды и мечты испаряются в луже крови. Попробуй представить: тебя растила два десятка лет твоя мать, вкладывала в тебя всю свою душу. Ты строил свою жизнь, учился, вкалывал, добивался. Ты полюбил женщину, ты надеялся вырастить детей. И все это исчезнет после одного точного удара…
— Пройдет еще не одна сотня лет, прежде чем люди твоего мира научатся это понимать. Вспомни: за мародерство в наше время могут расстрелять. За изнасилование спокойно влепят лет десять. За воровство — года три. А всего пару столетий назад это было правом победителя. Понимаешь, не преступлением, а правом! Твой мир повзрослеет, и убивать будут только клинические психи. Да и то самые тяжелые.
— Гриша, но у меня же уже давно все руки в крови. А ведь я из нашего мира…
— Ты не мог играть в чужом доме по своим правилам.
— Если случайно попал в психушку, то можно убивать? Так? Но кем ты тогда был до этого?!
— Да остановись ты, Jesus Christ! — взревел Капелевич, — Дай я тебе расскажу одну историю. Чтобы психовал меньше. Был у меня приятель. Очень он хотел помочь человечеству. Ты знаешь, что при пересадках внутренних органов возникает проблема отторжения? Так вот, он принес из своего мира вирус, который подавляет иммунитет и, соответственно, реакцию отторжения. Ты знаешь, к чему это привело? Весь мир знает. Так что добрые дела далеко не всегда хороши для людей. И наоборот. У тебя есть удивительный талант чувствовать людей за своей спиной. И делать для них все. Ты смог добиться того, что у нас на работе люди впервые перестали бояться начальства. А главбух теперь вообще тише мышки серенькой. И в поселке охотников люди впервые вылезли из подвалов. И смогли это сделать только за твоей спиной. Ты напрасно сравниваешь себя с Малхом, он хотел вытащить из дерьма только себя, а ты тащишь других. Но путь наверх всегда один — разница только в цели. Ты принимаешь на себя удары, предназначенные всем, ты мучаешься, делая грязное дело, но ты избавляешь от этого всех остальных. Рядом с тобой чувствуешь себя хорошо и спокойно, и я рад, что мне удалось… Ты чего?
— Что тебе удалось?.. — вкрадчиво поинтересовался я. И, воспользовавшись Гришиным замешательством, задал второй вопрос. — Откуда ты знаешь Малха?
— Но… Ты сам рассказывал…
— Когда? — я усмехнулся, обнажив крепкие белые клыки. — Может и про СПИДные похождения тоже я тебя рассказывал?
Капелевич попятился, уползая с дивана, двигаясь в сторону двери, но я ласково сгреб его за грудки и слегка придушил воротником рубашки.
— Так значит, я у тебя не первый?.. Значит, у меня за спиной жить спокойнее?.. — словно щелкнул переключатель в моих мозгах, и внезапно все встало на свои места: и ежедневные визиты Гриши Капелевича с бутылкой водки, и его осведомленность в делах мира из моих снов, и рассказ о другом таком же путешественнике, и его слова о спокойной жизни за моей спиной… — Так ты меня воспитывал, жидовская рожа?.. Значит, я рвал жилы, чтобы тебе жилось полегче? Значит, били меня для твоего спокойствия? И резался я насмерть за твой покой? Значит Тхеу погибла только для того, чтобы ты урок мне мог дать? Так, ублюдок? Воспитатель хренов? Чужой кровью себе телохранителей воспитываешь? Чем она тебе помешала, тварь?!
— Хочешь… я во всем виноват? — захрипел Гриша и внезапно врезал мне коленкой промеж ног. Руки невольно разжались и сползли на низ живота, а Капелевич наклонился и заорал, брызгая слюной. — Я виноват, да?! А почему ты ныл, как нашкодивший щенок?! Ныл, а не дрался?! Почему в Горных Садах ты остался на верную смерть, а внизу даже глаз поднять боялся? Почему ты не резался с Кюгом за свою Тхеу так, как резался с ним наверху? Что изменилось? Ты что, росту вдвое больше стал? Goddamn! Да ни хрена подобного! Ты сдал ее сам! Почему Ирка осталась с тобой, а Тхеу нет? Да потому, что за первую ты дрался, а за вторую не стал! И в этом виноват я? В зеркало на себя посмотри, дракон хренов.
Боль отпустила, сменившись вполне терпимой резью. Я разогнулся. Но на Капелевича бросаться не стал. Почему? Потому, что он был прав. Бесплатных пирожных не бывает. Если бы я не рвал душу, слушая крики Тхеу, если бы не дрался насмерть с шери и охотниками, если бы не принял на свою совесть жизнь тех, кого считал врагами, то разве решился бы гнаться за хищниками, укравшими Ирину? Плакал бы в отделении милиции, да бегал по моргам. И в лучшем случае получил бы ее труп. Неужели моя Иришка не стоила такого урока? А Гриша… Он ведь, мерзавец, не один в нашем доме для престарелых работает. Почти пятьдесят нянечек, медсестер и врачих теперь на меня надеются. Четверо из них поехали вчера в санаторий. И, между прочим — впервые в своей жизни…
— Ладно, будем считать, что урок усвоен и окончен, — сказал я, и добавил от всей души: — Но ты все равно порядочная сволочь.
— Ну, во-вторых, драгоценный мой Игорь, — Гриша Капелевич опять уселся на диван. — Если человек сволочь, то это еще не значит, что он еврей. Очень часто бывает наоборот. А во-первых: неужели ты решил бросить свой мир на произвол судьбы?
— Этот… — подходящего названия в голову не приходило. — То ли сон, то ли гипноз?
— С каких это пор люди могут питаться во сне? Или приобретать во сне драконьи зубы? — он продемонстрировал стакан, выгрызенный мною месяца два назад из бутылки. — Неужели ты всерьез полагаешь, что я мог создать целую вселенную? Вспомни, именно ты был в этом мире полноценным человеком. Именно ты выдержал экзамены, именно твоя любимая девушка оказалась в том мире столь же цельной как и здесь… Этот мир твой. Такой же твой, как этот был моим… А к тебе от меня просочилась только муха…
— Муха?.. — удивленно охнул я, и в голове быстро прокрутились мои похождения.
— Так это был ты, разносчик заразы?
— Для кого разносчик заразы, — обиделся Капелевич, — а для кого монолитная нить, связывающая во единое целое цепь миров!
— Муха?! — расхохотался я.
— Центр Вселенной! Пусть я муха, зато во всех мирах сразу!
— И много их таких? — уже немного серьезнее переспросил я.
— Даже не представляю, — тяжело вздохнул он. — Очень часто человеку достаточно просто забыть перед зеркалом, что он обычный смертный, и внезапно увидеть в отражении зубы дракона, второй зрачок или три родинки на плече. Или заметить, — Гриша налил водку в стакан, поднял его и прищурился на меня сквозь бутылочное стекло. — Или заметить, что он способен жужжать не только над раскрытой пастью пациента.
— А над чем еще?
— Да я так, образно выразился, — Гриша залпом осушил стакан и удовлетворенно крякнул.
— Не заговаривай мне зубы, стоматолог, — покачал я головой. — Все равно проболтался. Ты пас меня с самого начала и, судя по оговоркам, не меня одного. Почему? Чего тебе надо, разносчик заразы?
— Ну, начнем с того, — вытянулся на диване Капелевич, — что «разносчик заразы» не я. Миры и вселенные скрыты в душе каждого человека, а мне лишь удается иногда оказаться рядом в нужный момент, а во-вторых — почему бы и не оказать помощь человеку, впервые оказавшемуся в сложной ситуации?
— Помочь, говоришь? — я взял в руки бутылку и немного взболтал содержимое. — А у меня сложилось впечатление, что ты делал все возможное, чтобы загонять меня в этот мир как можно чаще и глубже. А? И это несмотря на то, что несколько раз мне только чудом удавалось остаться по эту сторону жизни. Что скажешь на это, о высокочтимый учитель?
— Но ведь ты же жив!
— «Вопреки», а не «благодаря»…
— Ты не прав, Игорек. Я постоянно находился рядом…
— Хватит, Гриш, — покачал я головой. — Не уходи от ответа. Или ты говоришь мне всю правду, или я начну относиться к тебе как к редкостному ядовитому пауку — которого давить жалко, но обходить лучше стороной.
Гриша громко хмыкнул, помолчал, потом рывком сел, вылил остатки водки в стакан, залпом выпил:
— Это единственное, что мне нравится в вашем мире.
— В каком?
— В вашем, — подчеркнул Капелевич и замотал головой. — А все остальное — такая дрянь!
— Ты о чем?
— Знаешь, кто такие бабочки-однодневки?
— Конечно, знаю…
— Ни хрена ты не знаешь! Тебе не дано понять, на что способен чистый разум, не испоганенный извечной тягой к размножению, насилию, доминированию над себе подобными. Не скажу, чтобы у нас в истории совершенно обошлось без войн, — но ведь не постоянно же резать друг друга! Чистый разум — стремление к совершенству, всеобщей безопасности, сытости и здоровью. Пусть никогда не возникало никаких искусств — музыки там, живописи, поэзии, зато какая архитектура! Ты можешь представить себе единый город-небоскреб с естественной вентиляцией и освещением, и живыми стенами, заменяющими ваши скверики, но только выделяющими достаточно кислорода для воссоздания внутренней атмосферы и одновременно годные в пищу? Ну это, естественно, только на крайний случай. Или линейный транспорт и связь? Да у вас даже науки нет, способной двигаться в нужном направлении! Огромный мир, в котором совершенно не существует стариков и самоубийц, — слово «самоубийцы» в устах Гриши прозвучало как нечто брезгливо-неприличное. — И вот, нежданно-негаданно, в один из дней, ты просыпаешься, и вдруг обнаруживаешь, что мир полон красок, а душа — чувств и страстей. Ты мчишься в приозерные леса, ты вливаешься в общий хоровод, ты взмываешь к небесам, ты рушишься в бездну, ты сливаешься в экстазе, и наконец наступает таинство, которое одновременно и неведомое, и радостное. Берег укрывается зародышами тех, кто вскоре придет на смену, а нам, уходящим, остается только небо, огромное, бесконечное, чистое небо… Это великолепно, это несравнимо ни с чем. Вот только разум… Маленький подленький разум, который сохраняется в наших головах, и который шепчет, что скоро зайдет солнце, и мы все умрем. А я не хочу умирать, Игорек. Я хочу жить.
— То есть ты…
— Вот именно. — Капелевич опять схватился за бутылку, перевернул над стаканом, немного потряс, а потом разочарованно швырнул в угол. — Ты ведь знаешь: попав в чужой мир, можно находиться там бесконечно, но вернешься в тот же миг, из какого ушел. Если я вернусь домой, то умру часа через два. Плюс-минус десять минут.
— Ну, так сиди здесь, — пожал я плечами. — Тебя никто не гонит.
— В этом уродливом теле с перекошенными мозгами? — раздраженно хмыкнул он. — Ты никогда не замечал, что у человека два разума: один в башке, а другой болтается между ногами? И еще неизвестно, какой главнее.
— Ты так говоришь потому, — тоном превосходства произнес я, — что еще не встретил настоящую любовь.
— Вот только не надо этих ваших баек, — сморщился Капелевич, — про большое и чистое чувство, которое злодеев делает ангелами, ангелов — людьми, людей — бесами, а всех умирающих — здоровыми. Вот это вот ваше, — он похлопал в ладоши, — это не любовь. Любовь бывает только один раз, и за нее платят жизнью, потому, что после нее жизнь бессмысленна. Тебе этого никогда не дано узнать, так что тихо радуйся тому, что имеешь. Только не хвались. Пройди ты через то, что испытал я — твоя Иришка осталась бы соломенной вдовой.
— Однако ты жив, — не без подколки напомнил я ему.
— Ну и что? Главное, я это испытал, я знаю, как оно должно быть, и не хочу суррогатов — он встал, сходил к выброшенной бутылке, задрал ее над раскрытым ртом, старательно потряс, но в ответ получил не больше трех капель. — Черт! Игорь, я хочу крыльев и неба! А ты предлагаешь ползать, как червяку, и радоваться дыркам в чужих задницах! Даже размножаться прилично не умеете, язви ваши души. Давай, я еще за водкой сбегаю?
— Подожди, — вскинул я руки. — Так ты пробирался в мой мир, чтобы полетать, стать мухой?
— Навозной, — Капелевич швырнул несчастную бутылку в другой угол, но на этот раз она звонко разбилась и осыпалась сверкающими осколками. — Для меня жить навозной мухой все равно, что для тебя — постельным клопом. Хочешь стать постельным клопом? Вот то-то и оно. Дело в том, что дома я вот-вот «помахаю крылышком», здесь я — двуногий уродец, а во всех остальных мирах — муха! Большая навозная муха! Вот так.
— Значит, ты…
— Все, чего я хочу, это найти мир, в котором вместо этого, — он похлопал себя по ширинке, — у меня будут крылья. Нормальные крылья. И все. В моих мирах этого нет, вот и приходится по чужим лазить. Ты уж извини. Айда до ларька? Угощаю.
— Да ладно уж, — сделал я широкий жест. — Проставлюсь. А-то ведь ты со мной так старался, а получил очередной «облом».
— Зачем так печально, история еще не закончилась.
— В каком смысле? — от его намека по загривку поползли холодные мурашки. Как-то подустал я от разнообразных приключений.
— А скажи-ка, Игорек, — ехидно прищурился Капелевич, — сколько у тебя жен?
— Одна.
— Ой ли?
— Одна, — упрямо повторил я, поскольку сам уже не раз задумывался над этим вопросом и, кажется, нашел ответ: — Ирена. У нее и в том мире, и в этом похожая биография, у нее и тут, и там одинаковое тело — все родинки и шрамы на своих местах. Это один и тот же человек, просто существующий одновременно и тут, и там, точно так же, как и мы с тобой.
— Но ты недоговариваешь, — вкрадчивым шепотом произнес Гриша, — что она здесь не знает или не помнит того, что происходит там. Мы же с тобой не забываем, сидя в гараже, про Малха или Колодец?
— Ну и что?
— Поверь моему опыту, Игорек, такое может происходить только в одном-единственном случае — если эти миры не ее, если они для нее второстепенны. А значит, где-то поблизости, совсем рядом, находится еще один ее мир. Главный. Но вот только главный он не для нас. Интересно, как ты отреагируешь, если узнаешь, что в ее мире ты тоже всего лишь какой-нибудь таракан?